Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— Ха! — оскалился новый главарь. — Он мертв! Старый и слабый, он не понимает, что нам нужны новые дети в деревне или мы все тут сгинем… Или нас поработят другие.

Я выдохнул. Видимо, по-хорошему тут не получится. Что ж, не я так решил…

Мое тело двинулось само собой — один молниеносный выпад, и голова говорившего отделилась от тела. Не останавливаясь, я развернулся, и второй удар отправил еще одну голову в полет."

"Рурик действовал как отлаженный механизм смерти. Его алебарда описывала широкие дуги, разрезая воздух с жутким свистом.

Один удар — и древко проломило череп нападавшего. Разворот — и лезвие располосовало живот другому. Старик двигался с невероятной грацией, каждое движение было выверено годами практики.

Цапля, в отличие от Рурика, был воплощением хаотичной эффективности. Он скользил между врагами как змея, его короткий клинок находил уязвимые места с пугающей точностью. Удар в шею, разрез подколенного сухожилия, нож в печень — каждое движение приносило смерть или калечило.

Велькнут и его люди тоже показали, почему их услуги стоят так дорого.

Седовласый орудовал мечом, словно дирижер оркестром смерти. Каждый взмах оставлял за собой шлейф крови. Айварс прикрывал его спину, работая парными клинками с такой скоростью, что они казались размытым серебристым облаком. Барди был на подхвате, но делал свое дело с хладнокровной яростью.

Деревенские, несмотря на численное преимущество, явно не ожидали такого отпора. Их пьяная удаль разбивалась о холодную эффективность профессиональных убийц.

А я… я чувствовал, как темное существо внутри меня ликует. Каждый удар, каждая смерть приносили ему удовольствие. Мой меч пел песнь смерти, рассекая плоть и кости… Элемент, пусть и ослабленный ошейником, придавал ударам дополнительную силу.

Это был не бой — это была бойня. И где-то глубоко внутри я понимал, что наслаждаюсь каждым ее мгновением.

Потом мы стояли среди искромсанных тел, переводя дыхание после скоротечной бойни. Вся деревня полегла, кроме молодой женщины, которая, прижимая к себе детей, тихо плакала в стороне.

Я протер окровавленное лезвие пучком сена и сунул меч в ножны, когда воздух вдруг прорезал свист.

Глухой удар, хлопок — звуки, которые не успел распознать мозг.

— А? — вырвалось у меня, когда я обернулся.

Картина, открывшаяся моим глазам, казалась нереальной: Барди, как ни в чем не бывало, вытирал свой меч об одежду Велькнута. Седовласый, с перерезанным горлом, пытался что-то сказать, но из раны хлестала кровь, заливая снег алым.