Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

А больше мне ничего не нужно…

– А ему нужно совсем другое.

– Люди меняются. Разве не так? – спросила Хацуми.

– Выйти в люди, понюхать пороху, спуститься с небес, повзрослеть, наконец… Ты это имеешь в виду?

– Да. Плюс ко всему, быть может, долгая разлука изменит его чувства ко мне.

– Если бы разговор шел о простом человеке… – сказал я. – Будь он обычный человек, так оно, пожалуй, и произошло бы. Но он – другой. Воля его куда тверже, чем мы даже можем представить, и день за днем он продолжает ее закалять.

В ответ на удары судьбы старается стать еще сильнее. Чтобы не идти на попятную, способен глотать слизняков. Что после всего этого ты от него хочешь?

– Мне сейчас остается только ждать, – сказала Хацуми, поставив локти на стол и подперев руками щеки.

– Так сильно его любишь?

– Да, – тут же ответила она.

– Ну ты даешь, – вздохнул я и допил пиво. – Как это, наверное, прекрасно – так безоговорочно кого-нибудь любить…

– Я просто старомодная дура, – сказала Хацуми. – Будешь еще?

– Нет, спасибо.

Я, пожалуй, пойду. Спасибо за пиво и повязку.

Я встал и обувался в прихожей, когда раздался телефонный звонок. Хацуми посмотрела на меня, затем на телефон и опять на меня.

– Спокойной ночи, – сказал я, открыл дверь и вышел. Пока дверь медленно закрывалась, мелькнула Хацуми с трубкой в руке. Я видел ее в последний раз.

Я вернулся в общежитие в половине двенадцатого и напрямую пошел к Нагасаве. Постучав в дверь раз пятнадцать, вспомнил, что сегодня суббота. По субботам Нагасава всегда брал увольнительную – под предлогом поездки к родственникам.

Я вернулся к себе, снял галстук, повесил на вешалку пиджак и брюки, переоделся в пижаму и почистил зубы. Подумал: «Никак завтра опять воскресенье». Такое ощущение, что воскресенье наступает каждые четыре дня. И через два воскресенья мне исполнится двадцать. Я бухнулся в постель, посмотрел на стенной календарь, и мне стало не по себе.

В воскресенье утром я по обыкновению сел за стол и принялся писать Наоко. Налил в большую кружку кофе, поставил старую пластинку Майлза Дэвиса и просто писал длинное письмо.

За окном мелко моросило, в комнате было промозгло, как в океанариуме. Толстый свитер, который я только что достал из гардероба, отдавал нафталином. Сверху на стекле застыла жирная муха. Национальный флаг от безветрия замер, облепив флагшток, как рукав тоги советников[43]. Забредшая откуда-то во двор худая бурая собака с робкой мордой обнюхивала цветы с края клумбы.