Януш вставил новый магазин, стрелял без передышки, орал как оглашенный:
— Получайте, твари! Жрите, гости нашего города, пся крев вам в душу!!!
— Иван, я с фланга зайду, посмотрю, не остался ли кто! — выкрикнул Джерри Кембл и, на корточках подавшись куда-то влево, завилял между мусорными кучами и горками из брусчатки. Пусть идет, он здесь уже не нужен… Возможно, что зацепило кого-то из штатских, лежащих у стены — об этом в дыму и гари было трудно судить. Но едва оборвалась стрельба, послышались крики, люди завозились в облаке пыли и пустились наутек — поодиночке и мелкими группами.
Они хромали, держались друг за друга, пропадали за углом. У старика была прострелена нога, его волокли под мышки две женщины. Пустырь опустел, остались только мертвые тела в казенном обмундировании.
— Маша, Тельма, не подходить, держаться сзади! — крикнул Иван.
Пошли втроем, перезарядив автоматы, переступали через битые кирпичи, обломки фонтана. Пальцы дрожали на спусковых крючках, нервы натянулись до упора.
Перекатился раненый каратель. Юзеф не страдал жалостью к павшим — стегнул очередью, раненый утих. Вскочили двое — без оружия, без головных уборов, с перекошенными рожами, бросились к зданию, где зияли проломы. И ведь поздно среагировали! Иван с Ковальским открыли беглый огонь, и надо же — промахнулись! Опомниться не успели, как один влетел внутрь, другой, бегущий правее, перевалился в свой пролом, отбивая бока, захрустел в темноте кирпичами. Злость взяла нешуточная. Иван помчался, лавируя между препятствиями, нырнул в пролом, пригибая голову.
Ковальский влетел в здание параллельным курсом и сразу начал стрелять, издал торжествующий вопль, словно охотник, подстреливший знатную добычу. Здесь все просматривалось насквозь! На чем держались верхние этажи, непонятно — возможно, на вертикальных опорах, разбросанных по пространству. Этот парень тоже далеко не ушел, пробежал пятнадцать метров и увяз в хаосе разбитых стен и мебели. Он скулил, как подстреленная собака, полз на четвереньках…
Иван догнал его, пнул пяткой по заднице.
Каратель потерял устойчивость, начал падать и, треснувшись лбом о кусок кладки с задубевшим цементом, завыл так, что тошно стало. Он перевернулся на спину — резко, чтобы не подстрелили в затылок, замахал руками, захрипел с дрожью:
— Nicht schießen… Nicht schießen…
По-немецки он говорил с трудом, ему было не больше сорока, явно солдат подразделения Каминского, судя по характерным форменным атрибутам.
