Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Я с ума сходил от ее стонов, от ответных реакций, от сверкающих желанием серо-зеленых глаз и восторга, с которым она исследовала мое тело — и меня.

К последовавшим за той ночью неделям."

"Мы были вместе постоянно — двадцать четыре часа в сутки. Но меня это не раздражало. Напротив, я был просто в восторге от того, что она принадлежала мне и днем, и ночью. Что я почти не расставался с ней, мог трогать каждый раз, когда хотел; и даже на работе, отчего она всегда мучительно краснела. Независимо от того, что мы творили ночью, при свете дня даже самое невинное мое прикосновение вызывало у нее волну краски и смущение.

И я обожал это смущение. Нет, не показывал свое обожание. Я вообще терпеть не мог что-либо показывать на публику. Но она чувствовала меня., я знал.

Вспоминал ее шутки, невинные розыгрыши, рассуждения обо всем на свете — как я и предполагал, Настя оказалась умненькой и быстро обучаемой девочкой. Во всех сферах. А я будто заделался ювелиром, который создавал самый роскошный бриллиант из не ограненного алмаза.

Она была такая смешная, пылкая, нежная и настоящая.

Искренняя, как мне казалось.

Вспоминал свое ощущение беспомощности и желание убивать, когда она рассказала — совершенно мертвым голосом — о том, что делал отчим. Того спасло от преследования лишь то, что я дал обещание не ворошить прошлое, оставить в покое и не искать ее родительницу, оказавшуюся еще большей сволочью, чем моя, обещал не марать руки — и потом думал, что зря дал такое обещание.

Это были невероятные дни, месяцы. Я не забывал о работе, но Настя была в моих мыслях постоянно. Даже не с той ночи, когда мы оказались в постели, а с самого первого нашего поцелуя, после которого я едва удержался, чтобы не впихнуть ее в номер и не распластать на диване, забив на осторожность и на то, что она невинна.

Я обращался с ней как с хрустальной статуэткой — нет, не благоговел и не ограничивал удушливыми объятиями и приторно— сладким отношением.

Я бы так не смог — иначе это был бы не я. Но я заботился о ней насколько это было возможно.

Дышал ею.

И даже был счастлив. Если так можно понимать ощущение покоя и радости, которое он испытывал чаще, чем когда-либо раньше.

Я на хрен забыл о пари. А когда Горильский ехидно напомнил мне, послал его и запретил распространяться об этом. Мне не понравился его взгляд, но меня уже было не остановить.