Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Нет возможности твердой рукой схватить под уздцы какого-нибудь горячего коня, вспрыгнуть в седло и, прикрываясь ладонью от разметавшейся на ветру жгучими языками гривы, ускакать в широкие, перепаханные взрывами и танковыми траками поля, потеряться в них, став маленькой точкой на горизонте, исчезающей на фоне задымленного неба…

Все ближе и ближе тяжелый смертельный топот, как молотами по наковальням бьют алмазно-твердые копыта, высекая искры из камней, отбрасывая назад комья вывороченной земли. И вот уже красно-рыжие кони вихрем вырвались из облака пара и неудержимо несутся прямо на него — такого маленького и жалкого против лавины раскаленных стальных мышц, алмазных копыт, железных сердец-моторов, не знающих жалости и усталости, не ведающих любви, сострадания, милосердия и прощения.

Могучая, как паровоз ФД, грудь огненной лошади ударила его и сбила наземь, отбросив далеко в сторону, под копыта других коней, несущихся во весь опор к неизвестной цели. На секунду мелькнуло над ним круглое раскаленное брюхо, и начали бить по груди и голове копыта, сравнивая с пропитанной кровью землей, вышибая из ослабевшего тела едва держащийся в нем дух, размазывая плоть между корней, камней, лишаев и мха…

— А-а-а! — дико закричал Семен Слобода и… пришел в себя.

Он лежал на узкой больничной кровати, пристегнутый к ней широкими ремнями из брезента, укрытый грубым солдатским одеялом, одетый в линялую синюю больничную куртку и застиранные бязевые подштанники. Около кровати стояли какие-то незнакомые люди в белых халатах.

У некоторых под халатами виднелись военные гимнастерки. Значит, он дошел, добрался, он у своих и товарищ Сталин непременно все узнает?

Губы стоявших около постели шевелились, они о чем-то говорили, но слов Семен понять никак не мог — мешал непрекращающийся гул в голове, как будто oн все еще находился там, в страшном черном лесу, где ползло облако удушливого белого пара, скакали горячие огненные кони и с жутким воем пикировали самолеты. Странно видеть шевеление губ и ничего не слышать, словно люди отделены от тебя стеклянной стенкой.

А на душе наступило успокоение — он дошел, он у своих, — и Слобода улыбнулся, слабо раздвинув спекшиеся от жара потрескавшиеся губы.

— Пришел в себя, — заметил один из военных и обернулся к врачу: — С ним теперь можно говорить? Он слова понимает или нет?

— Видите ли, — отведя военного немного в сторону, тихо ответил доктор, — случай чрезвычайно тяжелый, сильнейшее истощение нервной системы, плюс длительное голодание.