Это может показаться диким, но даже если «наружка» каким-то немыслимым образом вдруг стала свидетелем убийства — то и в этом случае ее сотрудники обязаны только фиксировать происходящее. Раньше им и оружие-то не выдавали… А тут — пальба, перестрелка… Вся конспирация — насмарку, все незыблемые принципы — коту под хвост. Поэтому, разговаривая со Штукиным, его непосредственное руководство даже не вспоминало о трех задержанных ворах, о том, как долго ехали оперативники, и о том, что все с самого начала пошло наперекосяк…
Валера и сам все прекрасно понимал, поэтому на все крики лишь тупо повторял:
— Я принял спонтанное неправильное решение… Мне добавить нечего…"
"Когда все наконец-то стали разъезжаться, Штукин отправился в больницу к Будашкину.
Майора он увидеть не смог, тот находился в реанимации после операции. Операция вроде прошла успешно. В больнице Валера встретил своих коллег — ему они сочувствия не выражали, отворачивались, чтобы не встречаться глазами, и вообще — чуть ли не отшатывались, как от зачумленного.
С поникшей головой Штукин вышел из больницы и побрел к себе домой. На душе было… не просто плохо — было гадостно. Валера шел и думал про себя: «Мужчины делятся на три категории. К первой принадлежат те, которые зарабатывают мало, но работать больше не хотят: они приходят домой после смены, и там им закатывают скандалы толстые жены. Относящиеся ко второй зарабатывают много и хотят еще больше. Они приходят домой когда захотят, а если выпьют — то жены их истерикой не встречают.
А третья категория — сплошное исключение из правил — эти зарабатывают мало, хотят больше и готовы работать, но не могут по не зависящим от них причинам, так как их „производство“ отлажено четко, да еще и с секретным графиком. На работу после смены их не пускают, даже удостоверения отнимают, домой им идти со своими липовыми пропусками трамвайных парков тоже не хочется. Вот сидят они в сквериках на заплеванных скамейках и бухают. Женам врут, поэтому те скандалят и уходят… А я не хочу, не хочу так! Ну не ловлю я кайфа от такой жизни! От работы — еще, может быть, и есть какое-то удовольствие, но все, что к этой работе прилагается… Да что я — убогий, что ли?! Я так не хочу… да, видимо, теперь уже и не буду…»
Штукин был уверен, что его уволят, да и его, разумеется, уволили бы, если бы, в общем-то достаточно случайно, вся эта история не привлекла внимания Виталия Петровича Ильюхина, — он даже на место происшествия от руководства УУРа не поленился съездить.
