Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Конечно, сейчас будет много грязи, и ваши родители…

— Мои родители были самыми лучшими на свете, — отчеканила Катя. — Вам ясно?

Джина спрыгнула с ее колен, отошла и оглянулась с неудовольствием.

— Ваш отец оставил мне бумаги, — сказала Инна ровным голосом. — Я их не получила. Мне обязательно нужно выяснить, что это за бумаги и почему он оставил их именно мне. Вы должны помочь мне, Катя.

— Бумаги, — пробормотала губернаторская дочь, — ну да, бумаги. Мама говорила про бумаги. Мама вчера хотела их вам отдать. Помните, на… поминках, когда я к вам подошла?

Инне было уже все равно, слышит Глеб или нет.

Она никогда ничего не боялась и сейчас не станет бояться.

— Они были у вас на даче?

— Не знаю.

— Любовь Ивановна на встречу со мной поехала прямо с дачи?

— Нет. Мы вернулись в город. Там остались убираться, а мы вернулись на городскую квартиру. Мы Митьку хотели дождаться, а потом поняли, что не дождемся.

— Он был… сильно пьян?

Катя скривилась:

— Как обычно. И мама не поехала. Пешком пошла. Водитель куда-то подевался, сразу после кладбища.

Мама сказала, что так теперь будет всегда, потому что никому мы не нужны.

Это точно, подумала Инна. Никому вы теперь не нужны.

— А бумаг этих я не видела.

— Инна Васильевна, — осторожно спросил Глеб Звоницкий, — о чем вы говорите? Какие бумаги?

— Я сама не знаю, — призналась Инна. — И больше ваша мама точно не говорила ни про преступление, ни про наказание, да?

Катя покачала головой и с досадой заправила за ухо выбившуюся прядь.

— Она сказала, что мы и так достаточно наказаны.

Я думаю, это она про Митьку. И еще спросила, помню ли я Машу Мурзину. Я сказала, что помню.

— Кто такая Маша Мурзина?

— Она утопилась, — объяснила Катя. — Давно, лет двадцать назад. Папа сердился, что отец Василий велел ее за оградой похоронить, знаете, как самоубийц хоронят.

У Инны что-то похолодело в голове, под самыми волосами.

Господи, какие странные, немыслимые петли. Двадцать лет назад Мухин сердился, что самоубийцу Машу похоронили за оградой. Вчера похоронили его самого — в ограде, все как полагается и даже «с почестями», — но тоже «как самоубийцу».

Инна налила в чайник воды из канистры. Это была особая вода, Осип ездил за ней далеко. Из Енисея вырезали кусок, белый ледяной кубик, заворачивали в брезент и привозили в город. Инне казалось, что это самая лучшая вода на свете, куда там «Эвиану» с «Виттелем»!

— Катя, а почему Любовь Ивановна вспомнила про… Машу? Вы не знаете?

Катя покачала головой — нет, не знает.