Ну, казалось бы, какая вот именно этому дурачку разница, в окопе мы воюем или в ячейке, так нет же, гнет свое. Все равно нам в этих ячейках сидеть час от силы, чего запрещать-то?
К вечеру, в районе шести часов, немцы вновь попытались устроить нам Верден. Бомбили густо, народу побило… Мы, воспользовавшись утренней неразберихой, выкопали ячейки возле оврага. Так вот по нему во время бомбежки и отошли в сторону. Почти не зацепило никого, двух бойцов чуть пометило осколками и на этом всё. А вот в других взводах были потери.
Даже не так, ПОТЕРИ! Кругом лежали убитые и раненые. Черт возьми, ведь добрая половина убитых целиком на совести нерадивых командиров. Эти ухари еще и затеяли похороны, понимаю, что надо, но… Когда на нас выперлись танки, даже вздохнули свободнее, сегодня все и закончится.
Надо отдать должное, дрались люди жестоко и держались стойко. Выдержали три атаки танками, хоть их и было-то всего десяток, прежде чем немцы успокоились на ночь. А пехтура у немчуры, как в кино, ведь и, правда, идут пешком, иногда вовсе не пригибаясь.
Заняв оборону в километре от нас, немецкая часть прекратила обстрел. Что будет утром, не хотелось думать. Но командиры, наконец, поняли, что такое война. В двенадцать часов ночи нас подняли и погнали на врага в атаку. Было ли это бессмысленно? Я так не думаю. Хоть и получил пулевое ранение в руку, вскользь зацепило, да еще и ножевое в районе груди, я был доволен. Мы захватили позиции немцев, что стояли против нас на этом участке. Танки достались нам целыми, среди наших бойцов командир полка отыскал бывших танкистов и парни получили технику.
Хоть и вражескую, но все же это были танки. У пленных узнали, что подкрепление этой части должно подойти к обеду, поэтому, несмотря на усталость бойцов, нас подняли и вновь приказали отступить. Отступать после хоть и маленькой, но победы, было приятнее, хоть и звучит это странно. Все бойцы вспоминали бой, делились впечатлениями. Глаза горят у бойцов, когда они побеждают. Мне было хреново, я еле шел, устав просто смертельно.
Рука болела, но санинструктор, осматривая рану, только смеялся. А уж рассечение на груди и вовсе оставил бы без осмотра, если бы я сам не попросил хотя бы промыть. Правда, этот хмырь старый, ну да, мужику лет пятьдесят, сразу заявил, что ему нечем раны обрабатывать. Достал свою флягу со шнапсом, так тот еще и свистнуть ее у меня попытался."
"Сегодня мы двигались дольше, чем накануне. В ротах оставалось по десять-пятнадцать бойцов, командиров тоже поубавилось.
