Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Иначе почему ему захотелось побриться и привести себя в порядок в ту же минуту, как он увидел ее в тюрьме? Почему он попытался усерднее заниматься с Мэтью, размахивая тренировочным мечом, хотя от одной мысли о том, чтобы взять в руки настоящий меч, его тошнило? Почему к нему вернулся аппетит — да такой, что он стал есть вдвое больше остальных и заставлял корабельного кока тратить на него весь запас испанских ругательств? Почему?..

А теперь эта женщина ждала, пока он заговорит, и по ее поведению было ясно, что она не позволит ему просто встать из-за стола, пока он не выложит ей то, что тяжким грузом лежало у него на душе.

Самым ужасным было то, что, глядя в эти пристальные зеленые глаза, Хадсон действительно хотел вывернуть перед ней свою душу наизнанку так, будто на камбузе не было никого, кроме них. Мэтью и Фэлл казались лишь призрачными тенями, подобно лондонскому туману, висевшему над Темзой.

— Кто вы? — спросил он. Его голос эхом разнесся по залу.

— Я та, кто услышит твою историю, — ответила она.

И Хадсон знал, что это правда.

— Тот остров… — начал он, чувствуя, как его сопротивление рушится, — Голгофа… Мэтью рассказывал вам о нем.

Это был очевидный факт, ведь Мэтью сказал Хадсону, что Камилла хотела выяснить, как они добрались до Сардинии. Ей уже многое рассказал Сантьяго, поэтому основная часть истории пребывания Хадсона и остальных на Голгофе была ей хорошо известна.

— Он изменил воспоминания одних людей и исказил память других. Даже стер часть. Со мной… со мной было так же, но вместе с тем… остров заставил меня вспомнить ночь, которую я пытался забыть более тридцати лет.

Это воспоминание вернулось ко мне во всех подробностях. Я видел все так, как будто это только что произошло. Это заставило меня вспомнить о том, что я — ложь.

Никто не проронил ни слова.

Были ли Мэтью и Профессор все еще здесь, на камбузе? Или же они превратились в бледных призраков? Хадсон не знал, потому что его внимание фокусировалось лишь на мысленном взоре и лице женщины, сидевшей напротив него за столом, который освещали две качающиеся на крюках в такт движения корабля масляные лампы.

— Ложь, — повторил Хадсон. — Я долго думал о себе… воображал себя благородным воином и кавалером… со справедливым отношением к военному кодексу… к ужасам насилия. Я умел убивать и делал это со спокойным сердцем. Но никогда не поднимал оружия на того, кто не пытался убить меня первым. Что ж… это ложь. И там, на болоте, я знал, что мне придется убить своего друга.