– Не завидую я Моряку.""
Теперь Смык испугался по-настоящему. Он отлично понимал, что Погодин, если на него чуть-чуть надавить, расскажет все, о чем его спрашивали и о чем не спрашивали, лишь бы спасти свою шкуру от лишнего синяка. А когда он расскажет об ""Олимпии"" и творящихся там делах, судьба Смыка будет решена. Прежде чем сесть за проволоку, Стручок успеет убрать многих, кто мог бы своими показаниями увеличить его срок, и Смык не сомневался, что он будет одним из первых – сразу после Хряка и Кутузова, если их раньше не накроет легавка.
Надо было срочно сообщить в ""Олимпию"" о том, что произошло. Кутузов, конечно, начнет орать, брызгая во все стороны слюной, так что телефонную трубку потом придется мыть с мылом. Честно говоря, на это Смыку было наплевать. Если кто-то и был виноват в том, что их – всех пятерых, черт побери! – размазали по асфальту, как дождевых червей, так это Моряк, который, во-первых, не сумел самостоятельно выпутаться из ситуации, а во-вторых, не предупредил Кутузова о том, с кем им тут придется иметь дело.
Они-то ехали просто завалить лоха – маленькая неприятная операция, наподобие выдавливания вскочившего на заднице прыща, – а нарвались на какого-то, блин, зеленого берета, который в два счета уделал их голыми руками. ""Если эта сука останется в живых после сегодняшнего вечера, – с внезапной злобой подумал Смык о Погодине, – я еще с ним поговорю. На эту тварь мне и одной руки хватит с избытком.""
Он понял, что попросту тянет время, боясь пошевелиться, и заставил себя встать.
Как ни странно, ему это удалось. Смык щелкнул задвижкой и, держась за стену, выбрался из туалета. Сломанная рука висела плетью, ее крутило и корежило так, что Смык непрерывно постанывал сквозь зубы, с трудом сдерживая крик, на который, как он чувствовал, наверняка уйдут его последние силы. Стоит дать себе волю, и он свалится прямо в этом засранном тамбуре и будет визжать как недорезанная свинья, пока не издохнет.
Наружная дверь была приоткрыта.
Переступая порог, Смык зацепился за него высоким скошенным каблуком своего ковбойского сапога и растянулся во весь рост, коротко заорав от новой вспышки боли, похожей на термоядерный взрыв. Когда его голова с размаху соприкоснулась с пыльным асфальтом, ему почудилось, что он услышал, как хрустнул череп.
Минуту спустя он снова пришел в себя и некоторое время тупо смотрел на какую-то тонкую книжицу в кожаной обложке, лежавшую на земле прямо перед его носом.
