После этой победы во всем мире не оставалось государей или республик, которые могли бы противостоять римской силе, даже все вместе взятые."
"Но если хорошенько рассмотреть ход этих войн и образ действий римлян до названного времени, то можно заметить, что кроме удач эти войны сопровождались великими проявлениями доблести и благоразумия. Так что кто захочет отыскать причину их удачливости, определит ее с легкостью, ибо нет никакого сомнения, что когда какой-либо государь или народ приобретет такой вес среди других государей или народов, что они сами по себе не отважатся на него напасть, то ему не нужно будет опасаться нападения соседей, разве что они будут к этому вынуждены; таким образом, во власти этой державы будет избрать себе противника самой, а остальных утихомирить другими средствами.
Преклоняясь перед ее силой и усыпленные ее ухищрениями, они легко успокоятся, прочие же властители, не имеющие непосредственного общения с первыми, посчитают угрозу отдаленной и не относящейся к ним. В этом заблуждении они будут пребывать, пока пожар не приблизится к их владениям.
Чтобы погасить его, им останется только уповать на собственные силы, которых будет недостаточно, ибо противник тем временем неимоверно усилится. Я не буду распространяться о том, что самниты безучастно наблюдали, как римский народ расправляется с вольсками и эквами; чтобы не быть многословным, ограничусь карфагенянами, которые к моменту, когда римляне столкнулись с самнитами и тосканцами, приобрели уже великое могущество и влияние, захватив всю Африку, удерживая Сардинию и Сицилию и установив свое владычество над частью Испании.
Благодаря этому могуществу и удаленности границ от Рима карфагеняне никогда и не помышляли о войне с ним, о помощи самнитам или тосканцам; напротив, они вступили с римлянами в сношения и искали их союза, как будто бы события развивались им на пользу. Карфагеняне заметили свою ошибку только тогда, когда римляне, покорив все народы, живущие между ними и карфагенянами, стали оспаривать право последних на территорию в Испании и на Сицилии.
Так же, как карфагеняне, рассуждали французы, а потом Филипп, царь Македонии, и Антиох. Все они полагали, пока римский народ был занят другим противником, что этот последний осилит римлян или что у них достанет времени, чтобы защититься в случае войны или мира. Таким образом, я полагаю, что удача, сопутствующая римлянам, была бы на стороне всех государей, которые поступали бы, как они, и обладали такой же доблестью.
