Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Прежней осталась только наша изгородь. Мы с отцом всегда красили ее в зеленый цвет. Сейчас даже следов краски не осталось. Одни почерневшие доски.

Она поставила сумки на землю и завозилась с замком. Я слышал, как позвякивают ключи. Время шло, а дверь не отпиралась.

Связка полетела на землю. Мама закрыла лицо руками.

– Можно я попробую?

Она посмотрела мимо меня. На секунду я испугался, что стал невидимым, как Есми. Подобрал ключи. Руки помнили… Сначала немного вправо. До щелчка. И еще прижать дверь коленом, чтобы легче было провернуть.

Петли скрипят. Двор по ту сторону изгороди завален снегом.

– С-спасибо.

Стерла слезы рукавом. Подняла сумки и пошла к дому.

А я смотрел на ее опущенные плечи, сбившуюся набок серую шаль. Смотрел на ее руки без перчаток. И сам не замечал, как пытался нащупать тот самый осиновый кол в своей груди. Хоть на секунду бы выдернуть. Чтобы втянуть в себя воздух.

Она обернулась уже у крыльца. Позвала:

– Может, зайдешь ненадолго? Согреешься!

Я привык к холоду, но ей об этом знать необязательно.

Побежал так, что шапка с головы слетела. Вернулся, подобрал, кое-как натянул обратно. Снова рванул к ней.

Мама улыбалась. Окрыленный этим, я сделал сальто через голову. Нарочно поскользнулся, свалился в сугроб. Ледяная корка оцарапала щеку, но я все равно барахтался в снегу подольше.

Она смеялась в голос, а я стоял напротив и тоже хохотал в голос – как дурачок. Счастливый тем, что смог ее развеселить.

– Как тебя зовут, артист?

– Антон.

Почему я не соврал? Должен был соврать.

Она смотрела на меня так, будто я ее ударил.

– Сколько тебе лет? – спросила чуть слышно.

– Пятнадцать.

– И чей ты такой будешь, Антон?

– Ничей, – теперь я тоже шептал, как провинившийся ученик.

– Проходи.

Я помнил здесь все. Каждую трещинку на обоях, каждую скрипучую половицу. Таких стало больше.

– А знаешь, у меня был сын, – сказала она и провела меня в кухню. Забыла снять пальто, что-то поставила разогреваться на электрическую плитку. – Его тоже звали Антон.

Сейчас у него были бы свои дети…

Передо мной появилась тарелка супа. Хлеб. Горячий чай."

"Мое тело приспособлено к тому, чтобы убивать Есми. Я слышу их плач. В темноте вижу так же ясно, как днем. Иногда мне вообще не нужно смотреть, чтобы видеть. И я подозреваю, что двигаюсь чуть быстрее обычных людей. Но тот бездарный демиург, который создал меня таким, не предусмотрел одного.

Я вынужден есть, если не хочу грохнуться в голодный обморок.