По тюрьме уже разлетелась весть, что Суконкин заболел холерой, никто их охранников не соглашался сопровождать его. Доктор Лобанов лично довез больного и убедился, что того поместили в отдельный бокс номер один для особо опасных. Все остальные были пусты.
— Рисковый вы человек! Всегда завидовал таким, как вы, — признался он и пожелал на прощанье: — Удачи вам!
— И вам тоже благополучно добраться до Европы! — сказал я."
"Доктор Лобанов покивал и знатно приложился к кружке с «ёршиком». Подозреваю, что, когда напьется, решит, что завтра начнет осуществлять план по переезду, а как протрезвеет утром, отложит на завтра.
И так каждый день.
Я не стал изменять традиции, начал операцию после полуночи, когда наступила суббота. На пролетке, управляемой Павлином, подкатил к городской инфекционной больнице, располагавшейся на улице Пастера. Надев белый халат, шапочку и закрыв лицо марлевой повязкой, перемахнул через чугунную ограду возле левого крыла, в котором находилось отделение с боксами для особо опасных больных.
В него был запасный вход через одноэтажную пристройку, не охраняемый. Как мне рассказал доктор Лобанов, проходивший интернатуру в этой больнице, были уверены, что никто не сумеет преодолеть трое крепких дубовых дверей и четвертую железную решетчатую, которая подстраховывала внутреннюю. Охрана находилась у входа с противоположной стороны. У них были основания для этого, потому что пользовались запасным входом всего несколько раз в год, когда надо было занести или вынести что-нибудь очень тяжелое, чтобы не тащить через половину больницы, и старые сувальдные замки на толстых дубовых дверях основательно проржавели, открываясь очень туго и с громким скрипом.
Пожалуй, отмычка из обычной стали сломалась бы, такое пришлось мне приложить усилие. Железная решетчатая дверь была сравнительно новой и внутри помещения, замок открылся легко и тихо. Дальше был коридор, освещенный единственной лампой, по обе стороны которого находилось по десять боксов с дверью и стеклянным зарешеченным окном рядом с ней.
Первый бокс был слева от входной двери. В нем светилась настольная лампа с темно-зеленым абажуром, стоявшая на тумбочке рядом с не расстеленной кроватью, на которой лежал мой свояк, одетый и с закрытыми глазами. Костюм был тот же, что в день, когда я прилетал за ним. Для меня это было много-много лет назад, а для него всего лишь несколько недель. Замок в двери был простенький и расхоженный. Как только я открыл ее, Алексей Суконкин резко встал.
