Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– Егоровна, дома ль?

– Дома, Никитишна, дома, проходи.

На пороге показалась махонькая, сухонькая старушка в цветастом платке и чёрной фуфайке. Повесив фуфайку на крючок у входа, она прошла в переднюю.

– Чаво делаешь?

– Да письма вон Митькины перечитывать взялась.

– Ну, и я послушаю, коли. Давно уж не читали.

– Садись, садись, Тоня, сейчас чайник поставлю.

– Да обожди с чайником, айда почитаем.

Баба Аня взяла из стопки поменьше следующий конверт и продолжила:

– Здравствуй, бабаня! Ну, вот уже и полгода я здесь.

Прошёл учебку, и теперь отправят меня в другую часть служить. Куда, пока не знаю точно. Кормят хорошо, и вообще всё нормально, ты там не волнуйся за меня, а то давление поднимется, а фельдшера нашего не найти, как всегда, ты же знаешь. Я тут даже подрос, думал дальше уже некуда, и так под два метра был, а тут ещё на три сантиметра вырос, недавно измеряли нас в медсанчасти, вот что армия с людьми делает, бабаня! Ну, давай, до свидания, береги себя, целую и обнимаю!

– Уж до армии без меня дочитала? – спросила Тоня.

– Агась, – кивнула баба Аня.

– Ну, ладно, давай дальше читай.

Баба Аня взялась за следующее письмо. Стопка непрочитанных писем всё уменьшалась. Тикали часы и за окном опускались сумерки…

– Здравствуй, бабаня! Ну, как ты там? У меня всё отлично, ты за меня не переживай. Скоро уже я приеду, осталось всего ничего, три месяца и на дембель. Друзья у меня тут хорошие появились, бабаня. Вот вернусь, приглашу их к нам в деревню, в баньке попаримся, твои рассказы про войну послушаем.

Ты давай там, держись, позиций не сдавай! Чтоб мне хвост пистолетом! Приеду, и сразу к тебе. Ну до свидания, бабаня, нет времени долго писать. Люблю, целую.

– Это последнее, – тихо сказала баба Аня.

– Последнее, – эхом повторила Тоня, помнившая наизусть все Митькины письма, которые они с подругой зачитали до дыр.

– И ведь ни в одном письме он мне так и не написал, что на Кавказ его отправили, – бессильно опустив вниз морщинистые, сухие руки, с зажатым в них исписанным тетрадным листком, как-то совсем по-детски жалобно сказала баба Аня, – И сын со снохой не проговорились, Митя им молчать велел, чтобы меня не беспокоить.

– Любил он тебя больше матери родной, Аня.

Баба Аня молча кивнула. Убрала листок в конверт и сложила письма ровненькой стопкой на столе.

– Теперь бы уж правнукам моим могло бы быть столько же, сколь и Мите тогда.

– Могло бы, Аня, да на всё воля Божья.