Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

На лбу его выступил холодный пот. Рана горела так, словно сотня дьяволов пронзали его бок своими вилами. Перед глазами словно натянули серую пелену, Николас с усилием вгляделся в лицо Антонии.

Он считался храбрым человеком, но правда заключалась в том, что жизнь не имела для него особой ценности. Однако в это мгновение ему отчаянно хотелось жить, ибо впервые за много лет существование его наполнилось смыслом. Ему пришлось призвать на помощь все свое мужество, чтобы заговорить.

— Люблю… тебя. — Нарастающая боль била в цимбалы, в олове Николаса ревели трубы и гремели барабаны.

— Будь… моей женой.

Подступала чернота, могучая, неумолимая, как морские волны. Он не мог противиться ее власти. Но прежде чем темнота поглотила его, он услышал голос Антонии. Сквозь бешеный рев крови в ушах, сквозь боль, раздиравшую его плоть.

— Да, Николас, я буду твоей женой!

Эпилог

Коннемара, Ирландия

Декабрь 1827 года

Монастырская приемная выглядела столь же неприветливо, как и серые гранитные стены этой неприступной обители, единственной уступкой комфорту был скудный огонь в крохотном камине, тепла которого, впрочем, не хватало, чтобы защититься от зимней стужи.

Ни цветы, ни подушки не смягчали суровость этой комнаты, украшенной одним лишь скромным деревянным распятием над дверью.

Дрожащая от холода Антония опустилась на один из дубовых стульев, расставленных вдоль стены. Ей оставалось лишь молча наблюдать, как ее муж нервно расхаживает по выложенному плитняком полу, словно разъяренный тигр в клетке.

В напряженной позе Николаса чувствовалась враждебность. Весь день он казался погруженным в себя, замкнутым, отчужденным. Пожалуй, это началось еще раньше, когда Антония уговорила его совершить путешествие в Ирландию. Накануне ночью Николас отдавался страсти почти так же необузданно и неистово, как в летнем домике в Суррее. Антония виновато призналась себе, что исступленный порыв мужа пришелся ей по вкусу.

— Ей не позволят увидеться с нами, — угрюмо проворчал Рейнло, задержавшись возле узкого зарешеченного оконца в дальнем конце комнаты.

День выдался пасмурный, и холодный декабрьский свет придавал суровость и без того хмурому лицу маркиза.

— Это не закрытый орден, Николас. К сестрам пускают посетителей, — уверенно возразила Антония, как уже твердила сотню раз. — Элоиза написала, что будет рада твоему приезду.

Губы Николаса сжались в горькую линию. Сложив руки на могучей груди, он мрачно уставился в окно.