Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Стена влепилась в спину, показалось, сломала лопатки. Ребра раздались, а потом схлопнулись — стало душно, невыносимо тяжело разогнуться и стоять прямо. — Любые деньги, — захрипел я. — Спасите обеих. Умоляю…

— Ваша жена, перед тем, как потерять сознание, просила, чтобы вы дочь назвали Милой.

Я открыл рот, но закричать не смог. Лишь хватал губами воздух, но его все равно не хватало. Рванул волосы и скорчился на полу.

Боже, я знаю, за что ты меня наказываешь, но их за что?! Ангелину и дочь за что?! Прошу тебя, спаси и сохрани.

Лучше меня забери! Все что хочешь бери, но не их!

Наверное, я орал это вслух, потому что Стас упал рядом на колени и сильно меня встряхнул. Больно шлепнул по щеке крупной ладонью.

— Ты нужен ей сильным, не сломленным. Целым нужен! Ангел ради тебя столько перенесла, а ты сдаешься?! А ну встань и жди у той двери, где она борется за жизнь! Жди, пока не вынесут дочь — здоровую! Ты меня слышишь?! Ты же Лютый! Вспомни об этом!

Я покачал головой, в ушах что-то затарахтело, в груди затрещало.

Я понял, что если не поднимусь сейчас, то не поднимусь никогда. Потому схватился за руку друга и перенес оставшиеся силы на ватные ноги.

Через несколько часов гнетущей тишины в стеклянных дверях появилась знакомая врач. Она стянула маску с лица, и я прочитал по глазам — все не просто плохо, а очень плохо.

— Мы пытались спасти обеих, — устало начала женщина. — Пятьдесят процентов отслойки заметили поздно, к сожалению. Мать в коме, а ребенок…

Она вдохнула, а я сильнее сжал кулаки и до боли хрустнул зубами.

— Что с дочерью?

— Идите за мной, — врач повернулась и позвала нас рукой. Остановилась около стеклянной стены и сказала: — Дети при таких осложнениях выживают редко.

Чтобы окончательно не свихнуться от правды и не упасть, я уперся плечом в стену и перевел взгляд на Стаса.

Он улыбался сияющими белизной зубами. Улыбался, черт!

Проследив за его взглядом, я увидел в небольшом боксе розовый комочек, обвешанный трубками.

— Ваша дочь, господин Береговой, очень цеплялась за жизнь.

Через неделю мы ее выпишем, — и врач отстранилась, пропуская меня к стеклу.

Никогда еще я не был так одновременно счастлив и разбит.

— А жена? — влипнув лбом в ограждение и приложив обе ладони на холодное стекло, я впитывал образ дочурки. Крошечный носик, малюсенькие пальчики, реденькие темные волосики на темечке. Ангелочек. Мой Ангелочек.

— Ничего не можем сказать. Она потеряла слишком много крови, и если очнется, больше не сможет иметь детей.