Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Художник что из меня, что из Софьи был аховый, но я надеялась на снисходительность.

На меня не показывали пальцем, не косились, не шептались за спиной — ничего из того, что я однажды уже пережила. Я водила девочек в храм и на прогулки, занималась с ними, следила, чтобы все выглядели комильфо, присутствовала на уроках, заполняла министерские брошюры, слушала, что говорят преподаватели и классные дамы в учительской и считала дни. Девять, восемь, семь, шесть, пять."

"Дни текли, и ничего не менялось. Про меня не вспоминала Мориц, Миловидова на уроках делала вид, что меня не существует.

Я перестала есть в своей комнате и садилась за стол вместе с воспитанницами, это всех удивляло, но все молчали. Да и черт с ними, прослыть странной, но быть живой. И осведомленной, а Алмазова наотрез отказывалась идти на контакт. Стоило позвать ее, и она замыкалась, так что Трубецкая ей попеняла, что она невежлива со мной. Потом я не стерпела, оставила Алмазову в дортуаре и спросила прямо, в чем причина ее настроения, она печально ответила, что тоскует по дому.

— Ты поэтому вытираешь стены в храме рукавом?

Я опешила, у меня перехватило дыхание, а Софья перехватила контроль. Я беспомощно открывала рот и не могла вымолвить ни слова, и замолчать была не в состоянии.

— Иди сюда, — скомандовала Софья и дернула Алмазову за пелеринку. Она пугала малышку, но тело мне в эту минуту не подчинялось, я чувствовала паралич, как во сне, когда надо бежать от опасности, но не можешь. — Немедленно отвечай, что ты рисовала в храме и что стирала? Что значит этот знак? Говори!

Алмазова хлопала глазами, и я видела, что она притворяется.

Вот чему учит академия лучше всего — актерствовать, мимикрировать, выживать. Софья в запале не понимала, что ее обходит ребенок, а я не могла ни поправить что-то, ни помешать.

— Прекрати! — орала я беззвучно, Софья не слушала. — Прекрати это все сейчас же!

— Я не понимаю, о чем вы говорите, мадемуазель, — голос Алмазовой дрогнул, но списать это на страх или на ложь? — Я ничего не рисовала, спросите отца Павла.

Я никогда бы не стала ничего рисовать в храме! Я не богохульница!

Софья махнула рукой, тело закололо, будто я долго лежала в одном положении и теперь каждая попытка двинуться причиняла мне боль. Я замерла, пережидая мучительные спазмы, Алмазова сделала книксен и убежала вниз, на площадку.

Черт. Черт, черт.

— Я все испортила? — с виноватой хитринкой понурилась Софья.

— Да. И, черт возьми, ты много себе позволяешь, — окрысилась я.