Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

— пытаюсь успокоить родную, но, кажется, делаю только хуже. Мать в ужасе прикрывает рот ладонью и смотрит широко распахнутыми глазами.

— Ты и имени его не знаешь? Переспала с первым встречным? Пьяная была?

— Мам! — от возмущения и обиды наворачиваются слёзы. — Ты кем меня считаешь? Просто не сказала бы!

— А что мы думать могли? Ты же молчишь. — немного успокаивается. — Как же так, Катя? Как ты допустила? Мы же с Мазновыми к свадьбе вашей с Митей готовились. Мечтали породниться. Вы же с детства с Митькой дружили. А теперь что же?

— А теперь ничего, мам.

Мне стыдно перед родителями, перед братьями и их жёнами. У нас очень дружная семья. Один за всех и все за одного. И от мысли, что все они теперь осуждают меня, вычеркнули из семьи, очень горько и больно.

Неосознанно глажу выпирающий животик. Доченька моя толкает меня в рёбра, беспокоится. Всё хорошо, малышка. Мы не будем одиноки, мы с тобой будем друг у друга.

А Митька… Просто приятель, с детства то на конюшне у отца, то в садах помогали родителям. Проказничали вместе бывало, просто дружили.

У них с Дашкой Родниной любовь. Давно, со школы ещё. Она ждёт его из города. Вот и пускай женятся. Перед Митяем моя совесть чиста.

— Ох, Кать, не знаю… — мама удручённо качает головой. — Наделала ты делов. Перед людьми стыдно. Отца в станице уважают. Как теперь людям в глаза смотреть? Что говорить будут?"

"Да уж… Сплетни, сплетни… Потрепаться у нас в станице любят. А уж промыть косточки нашей семье — главное развлечение для кумушек. А тут такая ошеломляющая новость дочка Ширяя в подоле принесла! И двадцать первый век, и прогресс, и интернет с инстаграм на дворе, а самые интересные события носят из дома в дом и смакуют, как в позапрошлом веке.

А мать с отцом? Современные же люди! Умные, образованные. Ну какое им дело до сплетен? Плюнуть и перешагнуть. И даже кто и посмеет им в лицо сказать, могут оборвать так, что мало не покажется. Но всё равно сплетен и разговоров бояться так, что готовы от родной дочери отречься.

— Ничего не будут. — стискиваю в кулачках ткань платья.

— Не покажусь больше в станице. А если вам так стыдно за меня — скажите, что нет у вас больше дочери. Умерла.

Мать ахает.

— Вот дурочка-то! Разве можно такое на себя беременную наговаривать! Тьфу-тьфу.

Я была неправа. Моя семья не отказалась от меня. Напрасно я боялась этого. Домой в станицу я и правда первый раз приехала, когда Машульке было почти два года. До этого никто не звал, отец не давал добро, а мама, без его слова, не решалась.