Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

— А стоило бы, — слышу сиплый голос Тимура.

— Чё? — возмущается придурок без полотенца. — Восемнадцать сантиметров в бою. Работоспособность поршня.

— А, так вот зачем тебе линейка в бардачке, — поддакивает кто-то ещё из пацанов.

И по раздевалке снова проносится мужской гогот. Мне нехорошо. По шее сползают холодные капли пота…

— Отвернитесь все, пожалуйста, — уже просто молю на грани истерики. Сердце долбит до боли в рёбрах. — Мне нужно завернуться в полотенце.

— Так я помогу, — кажется, это произносит тот ненормальный, что только что тряс своими органами.

Я чувствую движение совсем рядом с собой.

— Не трогай меня, — уже взвизгиваю я. Дёргаюсь, словно через меня ток пустили, а мои руки прижимают полотенце с такой силой, что кожа под ним горит.

Раздевалку опять заполняет грубый ржач. Парням откровенно весело.

А мне глаза поднять страшно. Открываю их и смотрю только в трещину на белой плитке. Она готова расплыться от подступающих горючих слёз. Меня до тошноты окутывает стыд. Но боковым зрением я вылавливаю то, что тушит в моей голове этот пошлый гогот.

И я уже не гипнотизирую разбитую плитку в мужской раздевалке.

Это стрела.

Точнее, татуировка в виде стрелы наконечником вверх на спине… у Горина.

Ошеломлённо хлопаю глазами, смаргивая слёзы. Веду взгляд по чётким чёрным линиям, набитым на позвоночнике.

Тимур стоит ко мне спиной. Он полностью обнажён. Но мне плевать на то, что сейчас он вовсю светит своими голыми ягодицами всего в паре метров от меня. Я заворожённо рассматриваю лишь его татуировку, рельефную спину, широкие плечи и руки… Они тоже забиты чёрными линиями.

Бесконечное множество хаотичных рисунков. А потом натыкаюсь взглядом на бритый затылок.

Меня кидает в дежавю. Я это уже видела. Я смотрю на этого парня со спины не первый раз. У меня из лёгких от жара окончательно испаряется кислород. Я видела его тогда… И, кажется, это было вчера на ринге. А может, я чокнулась?

— Эй, пташка, ау! — Моего плеча касаются чужие пальцы.

Подпрыгиваю от прикосновения, переставая глазеть на спину Горина и едва не валюсь на пол с лавочки.

Полотенце чудом остаётся у груди, но вот часть бедра оголяется. А брюнет чуть ли не нависает надо мной со всем своим хозяйством и аж присвистывает.

Деревянными руками я хватаюсь за край махры и панически натягиваю её на себя. Это гаже, чем унижение.

— Ну ты глянь. Перед ней Аполлон, а она на Тима палила, — говорит кто-то из парней.

«Не смотри. Не смотри на него», — бьётся в моей голове.