Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Перед уходом оба жандарма долго орут и на Яна, и на всех нас. Сегодня пока лишь одному нарушителю предстоит провести ночь в Шмиеде (с недавнего времени появилась дополнительная «холодная» в подвалах деревенской кузницы), однако эта участь грозит и каждому из нас, если еще раз здесь обнаружится кто-то из посторонних!

Один из гестаповцев открывает дверь, пропускает Яна вперед. В ту же секунду раздаются дробные шаги по ступенькам, глухой шлеп прыжка в темноту – и хриплые, досадливые крики: «Лангзам!.. Хальт, меньш! Хальт!»[48]

Понимаем, что Янек ушел, а «стервятники» остались с носом.

Сквозь дрожь только что пережитого начинает разбирать какой-то ненормальный смех, и мы с Юзефом, прислонившись к стене и закрыв рты руками, до изнеможения, неслышно хохочем в полутемном коридоре.

Гестаповцы, раздосадованные, злые, почти тотчас же вернулись (у меня опять сердце зашлось от испуга – не сунулись бы снова в кладовку!), приступили к нам с допросом: как зовут этого польского «лербаса»? Где он живет? Мы, естественно, этого «не знали», и они, снова поорав в истерике на всех, а больше почему-то на меня и на Юзефа, и, пригрозив нам обоим уже не «холодной», а концлагерем, наконец-то удалились окончательно.

Тут мне, конечно, незамедлительно пришлось выдержать вторую баталию – «семейную». Едва затихли за окном чавкающие шаги гестаповских ищеек, как мама заявила мне дрожащим от пережитых потрясений голосом:

– Иди скажи… Скажи этому английскому упрямцу, чтобы он сейчас же убрался отсюда! Сейчас же! И чтобы духу его здесь больше никогда не было!

Я и сама не меньше мамы была напугана нежданным вниманием к нашему дому со стороны гестаповских стервятников, кроме того, опасалась, что если я начну возражать, то мама повысит голос и Джон, несомненно, услышит через стену наш бурный «диалог» и поймет, что здесь вокруг его шальной головы вновь собрались, увы, на сей раз чрезвычайно плотные грозовые тучи, поэтому кротко сказала:

– Хорошо.

Успокойся. Сейчас я ему скажу, и он уйдет.

С бьющимся сердцем я вошла в кладовку. Она была пуста. Сквозь неплотно прикрытую раму в темноту залетали, оседали на подоконнике редкие снежинки."

"На второй день, в понедельник, с утра прибежал Толька с запиской от Джона, в которой он с тревогой спрашивал – все ли у нас в порядке? Я коротко ответила: мол, да, к счастью, пока все «о’кей», но попросила его не приходить пока к нам, пообещала, что постараюсь сама быть в воскресенье у Степана.