Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Розги тонкие, но бьют так, что через одежду обжигает. Ничего, это ерунда… это мелочь.

Насмерть не запорет.

Не должен.

Это как-то чересчур…

— Молись! — рявкнул Афанасий. А я понял, что не могу. Вот не могу и всё тут. Ни слова выдавить. А ведь кое-какие молитвы знал. Выучил, когда церковь в моду вошла.

Но будто рука невидимая горло перехватила.

А потому свистнуло снова.

И снова.

— Хватит, — этот холодный голос уже воспринимался почти родным.

— Не лезь, баба…

— Хватит, — а вот теперь в голосе уже не холод — откровенный лёд.

И ещё что-то изменилось. В мире. Рядом. Будто… сквозняком потянуло?

Или жаром?

Главное, розга опустилась.

— Прошу прощения, Евдокия Путятична, не признал сразу. Этот мерзкий язычник заслужил наказание, — и батюшка заговорил иначе, заискивающе. — Возможно… в слабости своей… желая зажечь в душе его огонь истинной веры…

— Розгой? — поинтересовалась Евдокия Путятична. И следом я ощутил её руку на загривке. Жар от неё прокатился по телу, словно выталкивая свежие раны наружу.

— И увещеваниями.

Ну да, куда ж без увещеваний. Розга без увещеваний не работает.

— Все свободны… Зорька, отведи его умыться и дай новую одежду.

— Не напасёшься на них… одно разорение… — ворчание Зорьки было знакомым, как и тёплая рука. А стоило отойти, как заговорила она: — Что ж ты, барчук, упрямишься… чай, батюшка-то добрый, батюшка-то хороший… порой гневливый, так ты не лезь под горячую-то… покайся, голову склони, помолися Богородице-матушке. Небось, она-то за сироток всегда заступается…

— А почему он назвал меня язычником? — спросил я тихо.

— Так… — Зорька удивилась. — Потому как креста на тебе нету. Вона, на шее не крест. У меня крест. У Евдокии Путятичны крест. У всех-то людей русских крест… а у тебя?"

"Я поднял руку и, потрогав висюльку на шее, убедился, что и вправду не крест.

— Отец, — прошелестело в голове. — Посвятил меня Море… все Громовы ей служат.

Охренеть.

Сколько здесь открытий чудных.

Тогда я спросить ничего не успел. Снова… выкинуло? Переместило.

Хрен поймёшь, но раздражала эта неспособность контролировать процесс зверски.

Вот я там.

И вот тут.

Лежу.

Чувствую и иголки, что вошли в тело, главное так вот, хорошо чувствую, каждую буквально. И лекарство, которое в кровь поступает, тоже чувствую. И тело свое, рассыпающееся. Если так-то снаружи оно ещё целое, но там, внутри, много мелких очагов, будто термитами поеденное.

Недолго осталось.

И жаль.

Нет, смерти я не боюсь. Я давно под ней хожу.