Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Но волочане, узнав, что прибыл личный друг смоленского князя, быстро сориентировались и подвинули очередников. Недовольства никто не выразил. Даже племенной ильменский князек, польстившийся на посулы Олега и плывший в Киев воевать, с отменной вежливостью уступил дорогу и Сергею, и Радиле, и примкнувшим к ним торговцам. Вот что значит настоящее уважение, подкрепленное пятикратным превосходством в силе.

В Смоленске караван не задержался. Остался только Сергей с экипажем «Копья». Попировал с князем Харальдом, подарил меч (среднего качества) его сыну Фрёлафу, показав заодно пару интересных приемов, и пообещал парню, глядевшему на будущих победителей ромеев с лютой завистью, что, когда сам пойдет в поход за славой и добычей, непременно пригласит парня.

Само собой, если папа даст добро.

Любеч, место, где был объявлен всеобщий сбор, миновали без остановки. Да и где останавливаться? Оба днепровских берега и даже впадавший в Днепр приток были заставлены плавсредствами будущих завоевателей.

Кстати, разумная мера: собрать их именно здесь. И экономически продуманная, как позже выяснилось. Любечские мастера за бесценок скупали речные корыта, взамен задорого продавая суда, пригодные к морскому плаванию. На взгляд Сергея, ограниченно пригодные. Но те, кто произвел неравный обмен здесь, все равно выгадывали. В Киеве цены были еще выше. А вот те, кто поопытнее, в частности тот же Радила, намеревались отложить пересадку до днепровского устья. Там к весне обычно скапливались кораблики побольше, моноксилы[2], а спрос на древесину насадов был традиционно хорош.

— Почему не пошел на ромеев? — Харальд Бережливый похлопал сына по плечу. — А зачем?

Фрёлаф даже не нашелся, что сказать. Настолько ответ был очевиден.

— Помнишь, что люди рассказывали о прошлом походе Хельгу?

— Вартислав говорил, они большую добычу взяли. Два корабля ромейских захватили и добра на тысячи марок серебром!

— Вартислав куда ни пойдет, везде с добычей немалой. Знаешь, какие слухи о нем ходят?

— Что он сын сильного конунга?

— И не только.

— Сын бога? — Фрёлаф мотнул головой: — Не верю! Он же такой…

— Какой?

— Ну, свой. Хотя… — Фрёлаф замялся. — Иной раз как глянет: будто кто-то другой у него из глаз смотрит.

— А теперь вспомни, сын, что о Хельгу-конунге говорят. И о его отце.

— Ну так у него есть же отец. Ну, был. Дед его лично знал.