Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Обычное пенье птиц, шорох ветвей, где-то играла чуть слышная музыка, неподалеку заплакал проснувшийся ребенок. И тут разноголосая безмятежность была вспорота звуком выстрела. Стреляли в его, лавровском доме.

Он понимал, что во дворе сам станет прекрасной мишенью, поэтому прыгнул от калитки на середину песочной дорожки, перекатился через спину, как их когда-то давно учили на занятиях по рукопашному бою, вскочил на ноги, снова прыгнул, теперь уже оказавшись за защитой металлической двери, и опять прислушался.

"Из дома доносился равномерный тихий писк, как будто скулил щенок. Тихо войдя в прихожую, Лавров услышал, что это не писк, а неразборчивое бормотание на одной высокой ноте. Кто-то говорил, причем очень жалобно, как будто упрашивал. И этот голос не был похож на мамин или Матвея. Держа пистолет наготове, Лавров дошагал до комнаты. Ему казалось, что он готов ко всему, но открывшаяся его глазам картина все равно ошеломила своей неестественностью.

На толстом персидском ковре, который мама лет пять назад привезла из Турции практически на себе и которым страшно гордилась, лежала, скорчившись, незнакомая, уже не очень молодая женщина.

Одна ее нога была вывернута в столь неестественном положении, что сразу становилось понятно — женщине прострелили коленную чашечку. Пробитую пулей правую руку она прижимала к себе левой и тонко, на одной ноте просила:

— Пристрелите, пожалуйста. Добейте. Больно. Я не смогу. Я не хочу, чтобы снова больно. Я не вынесу тюрьмы. Господи, как больно.

Чуть в стороне валялся пистолет, до которого раненой женщине больше, похоже, не было никакого дела. Ковер под ней потихоньку пропитывался кровью, и Лаврова внезапно охватила ярость. Мамин ковер теперь придется просто выбросить, а она его так любила. Мама! Лавров поднял глаза со скрюченной фигуры на ковре и, мимоходом удивившись тому обстоятельству, что его зрение словно стало фрагментарным, фасеточным, как у стрекозы, сначала увидел вжавшегося в оконный простенок Матвея, а затем уже маму.

Целая и невредимая Валерия Сергеевна стояла в углу комнаты и держала в руках ружье.

— Мама, так это ты стреляла? — глупо спросил Лавров, которого накрыла волна непередаваемого облегчения, смешанного с неверием и немножко восхищением. Каждый раз, когда ему казалось, что его мама ничем не может больше его удивить, она в два счета доказывала, что это не так.

— Конечно, я. — Валерия Сергеевна царственно повернула голову, показывая небывалое достоинство.