Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

— Спасибо вам за быструю реакцию! Вы, наверное, хорошо разбираетесь в автомобилях и тормозах…

— Да я этот тормоз первый раз вижу! — с полной искренностью ответил я ошарашенным спутникам.

В Афганистане полыхала война. Вечером на западе Афганской долины стала слышна орудийная канонада и ночную темноту прорезали вспышки выстрелов. Нам оставался еще один день работы, но шофер-таджик заметно нервничал и наотрез отказывался выезжать на маршрут. Начальник экспедиции долгими уговорами и угрозами лишить его дополнительной надбавки за высоту и опасность убедил перепуганного водителя поработать еще один день.

Полдня мы с женщиной ползали по кручам и отбирали образцы, поглядывая в ту сторону, откуда ночью доносилась орудийная пальба. К обеду мы спустились к машине, чтобы перекусить вблизи нее. Только мы достали свои свертки с продуктами, как шофер испуганно указал пальцем за наши спины: «Кто-то едет!» Мы оглянулись: на большой скорости по долине мчались два танка желтопесчаной окраски без каких-либо опознавательных знаков, поднимая клубы пыли.

Вдруг первый танк сделал выстрел — сначала из орудийного ствола показался дымок, потом до нас докатился звук выстрела. Куда он стрелял, не знаю, но явно не в нашу сторону. Также не знаю, чьи это были танки, так как я не разбирался в их моделях. Пока мы с геологиней, замерев, наблюдали за развитием событий, наш бедняга-шофер прыгнул в кабину, завел мотор и рванул с места, намереваясь бросить нас. Но моя спутница не растерялась и грозно закричала ему: «Стой, стрелять буду!», хотя никакого пистолета у нее не было.

Водитель испуганно остановился. Мы влезли в машину и с облегчением покинули негостеприимный Афганский коридор. Стоит заметить, что даже на погранзаставе еще чувствовался дух чего-то родного и знакомого, но когда мы выезжали за пределы нашей границы, чувство враждебности и чуждости всего окружающего охватывало душу, и от этого все дни нам было как-то не по себе.

Подошла пора прощаться с геологами — хорошими честными людьми, любящими работу, природу и горы.

На Памире я снова начал писать стихи и посвятил их моим друзьям: старичку-геологу, который учил меня ходить в высокогорье, начальнику экспедиции, открывшему мне свою душу, его застенчивой дочери и моей спутнице, с которой совместно покоряли пятитысячник. К сожалению, в памяти не осталось ни одной строчки от Памирского периода, но стихи были приняты со снисходительной благодарностью за внимание и с добрым расположением.