Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Цицерон вытер пот с лица, улыбнулся и помахал всем рукой, хотя, думаю, он понимал, что рукоплещут скорее празднику, чем ему.

— То, что эту статую устанавливали как раз тогда, когда по моему приказу пленников вели через форум в храм Конкордии, говорит о том, что мне помог Юпитер Всемогущий! Если бы я сказал, что разрушил их замыслы в одиночку, я бы слишком много взял на себя. Их замыслы разрушил всемогущий Юпитер, который не допустил уничтожения Капитолия, всех нас и нашего города, — закончил консул, указав на статую Юпитера, которую приказал установить еще утром.

Это замечание встретили вежливыми рукоплесканиями, которые относились скорее к божеству, чем к оратору. В итоге Цицерон покинул помост, сохранив видимое достоинство. Хозяин поступил мудро, решив не задерживаться. Как только он спустился по ступеням, его окружили телохранители, а ликторы стали прокладывать дорогу в сторону Квиринальского холма. Я говорю об этом, желая показать, что обстановка в Риме в ту ночь была очень неспокойной и что Цицерон далеко не был так уверен в своих действиях, как рассказывал впоследствии.

Он хотел бы вернуться домой и переговорить с Теренцией, но обстоятельства сложились так, что единственный раз в жизни хозяин не смог переступить порог своего дома: во время службы в честь Благой Богини ни один мужчина не допускался в здание, где находились жрицы культа, увели даже маленького Марка. Вместо этого мы взобрались по улице Здоровья к жилищу Аттика, где консул должен был провести ночь. Поэтому в тот день дом Аттика был окружен вооруженными людьми и забит посетителями — сенаторами, работниками казначейства, всадниками, ликторами, посыльными.

Они входили и выходили из атриума, в котором Цицерон отдавал распоряжения по защите города. Он также послал записку Теренции, сообщив обо всем, что произошло в сенате. Затем хозяин удалился в тишину библиотеки, пытаясь решить, что же делать с пятью пленниками. Из четырех углов комнаты на его мучения равнодушно смотрели бюсты Аристотеля, Платона, Зенона и Эпикура, украшенные свежими гирляндами цветов.

— Если я соглашусь на казнь этих людей, меня до конца дней будут преследовать их соратники — ты сам видел, какой угрюмой была сегодняшняя толпа. Если же я позволю им удалиться в изгнание, те же самые соратники будут постоянно требовать их возвращения, у меня никогда не будет покоя и Рим скоро вновь начнет лихорадить. — Он уныло взглянул на бюст Аристотеля. — Философия золотого сечения ничем тут не поможет.