Поскольку тело Суллы ссохлось из-за большой потери крови, так что его нельзя было выставить на всеобщее обозрение, группа скульпторов поработала на славу и изобразила из ладана и корицы рельефный портрет Суллы, сидящего на носилках, а перед ним – фигуру ликтора, сделанного из тех же специй. Затем следовали платформы, на которых представлялись все знаменательные эпизоды его жизни, кроме первых тридцати трех лет, когда он пользовался дурной славой, и нескольких последних месяцев. Вот Сулла у стен Нолы получает венец из трав из рук центуриона.
Вот он сурово возвышается над съежившимся царем Митридатом, заставляя того подписать Дарданское соглашение. А вот Сулла одерживает победы в сражениях, издает законы, пленяет Югурту, казнит пленников возле Квиринальских ворот. Специальная повозка везла более двух тысяч гирлянд и венков из чистого золота, которые преподносили покойному диктатору города, племена, цари и страны. Люди в масках, изображавшие его предков, одетые в черное, двигались на черно-золотых колесницах, в которые были впряжены великолепные черные кони.
Круглолицые пятилетние близнецы Фавст и Фавста шли среди близких родственников Суллы.
День был душный, небо затянули облака, все стихло перед дождем. Самая большая похоронная процессия, которую когда-либо видел Рим, протянулась от дома, выходящего на Большой цирк, по Велабру, к Римскому форуму, где Лукулл – великолепный и знаменитый оратор – с ростры выступил с надгробным словом.
Он стоял рядом с искусно выполненными носилками, на которых Сулла из ладана и корицы восседал позади ликтора – тоже из ладана и корицы, а ужасный, худой и морщинистый труп старика лежал в специальном отделении под носилками. Второй раз за три года Рим плакал, глядя на двойняшек, оставшихся без родителей, а потом вдруг взорвался аплодисментами, когда Лукулл сообщил Риму, что он – опекун несчастных детей и они никогда ни в чем не будут нуждаться.
На глазах у всех блеснули слезы. Иначе многие бы заметили, что теперь, когда Фавст и Фавста достаточно подросли, стало очевидно, что телосложением, лицом и цветом кожи они будут походить на двоюродного деда по матери, на внушавшего страх, но некрасивого Квинта Цецилия Метелла Нумидийского. Того самого, которого их отец называл Свином. Того, которого их отец убил в припадке ярости, после того как Аврелия отвергла его.
