Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Никому нельзя такие вещи рассказывать, понял? Я за свою только жизнь столько разных режимов и властителей пережила… Поэтому точно тебе говорю, тридцать седьмой год ещё вернётся!

— Нет, бабуль. Такого уж точно не будет, не беспокойся.

— Юность недооценивает возможности виражей, которые совершает история. Конечно, ты должен знать свою родословную. Молодец, что спросил. Но обещай, что ни одной живой душе не расскажешь.

— Ладно, не расскажу.

— Твой дед принадлежал к старинному роду Стерлиц. После революции матушка его, твоя прабабка, изменила фамилию на Стрельца, так и пошло.

Хоть и не слишком помогло, как знаешь.

— А ты, бабуль?

— Да я-то что? — она махнула рукой. — Но тоже, видишь… Кто бы мог подумать, что происхождение, которым гордились, обернётся против человека…

Она вздохнула и замолчала.

— Ба?

— Я к следующему разу, когда опять приедешь, подготовлю фотографии старые, метрики, записи разные. Что осталось… Пора тебя познакомить с семьёй. Раньше боялись, не рассказывали. Не хотели, чтобы ты пострадал из-за этого всего, понимаешь? Ладно, сейчас мы с тобой пышек напечём.

Будешь, пышки-то? Как в детстве, помнишь?

На следующий день я вернулся в Москву, и к вечеру позвонил Игорь, мой водитель. Он сообщил, что меня разыскивает Волчонок и что у него есть новости. А это, скорее всего, значило, что Банкир попался на крючок, и мне надо было ехать. Поэтому я засобирался."

"Сомов оставался в руках КПК, а с Грабовским на связь я не выходил, с Сёмушкиным тоже. И вообще, в последний раз у меня сложилось ощущение, что не очень-то я ему и нужен уже, Сёмушкину.

Как выяснилось на допросе, это было результатом Сомовского продвижения идеи, что его человека, то есть Лысого, вполне достаточно, чтобы собрать необходимый компромат, а от меня надо избавиться, поскольку я не даю никаких результатов и могу только неприятности доставлять.

Но сейчас Лысый фактически переходил под моё начало — Сомов выложил все пароли и явки, так сказать. Лысому, естественно, знать о смене руководства не полагалось, роль его была в том, чтобы исполнять чужую волю.

И получалось, что Сёмушкин в то же время терял своего человека в стане Сармата. И значит единственным, на кого он мог рассчитывать, оставался я, а это означало, что в ближайшее время вполне могли усилиться движения с его стороны.

В аэропорт меня повёз Прокофьев.

— Гриш, я вот о чём хочу с тобой поговорить, — долго молчав, заговорил он. — Шеф требует результатов.

— Кто? Михаил Спиридонович?

— Да нет, Воронцов.