— Красиво, наверно… Встать можешь? Нехорошо девочке вот так на холодной земле сидеть. Руку давай. Я протянула ему руку, а он отряхнул грязь с ладошки и посмотрел мне в глаза. — Глазастая какая! У-у-ух! Он помог мне подняться, забрал рюкзак и повел к дому, предварительно спросив, где я живу. Сдал он меня в руки бабушки. Она поблагодарила его за помощь. А потом устроила взбучку. Конечно, она была права, что я рассеянная, вся в себе, и думать надо, и под ноги смотреть. А я не могу иначе, иду и мечтаю, и придумываю что-то.
Историю какую-нибудь разыгрываю, и я главная героиня. И меня все, все любят, так любят, что и представить себе нельзя. А с Настей наоборот никто не дружит, и все девочки стараются сказать что-то обидное, чтобы она заплакала. Она и плачет, она, а не я вовсе. Да я и не плачу при них. Только дома, одна в комнате, когда вспоминаю все. В мечтах же я никогда не плачу, потому, что все видят какая я красивая. Вот и сейчас я опять не слушаю бабушкины нотации, а она говорит и говорит. Я соглашаюсь с бабушкой, пока она отмывает мне коленки, и бабушка замазывает их зеленкой.
Я делала уроки, когда услышала, что бабушка рассказывала маме о нашем новом соседе Владимире. — Представляешь, Галя, привел нашу Машу непутевую, разбилась она. Ворон считала, как всегда. А он хорош, вот парень так парень. —Да видела я его, мама. Все аж внутри перевернулось. До чего мил. Машку привел, что ж, молодец. Во сне я видела его глаза, но принадлежали они вовсе не ему, а какому-то щенку, которого я кормила молоком из блюдечка.
Милому такому щеночку . Наутро в школу идти не хотелось. Настя там. Вот, вроде, и понимаю умом, что не надо реагировать, пусть дразнят, пусть говорят, а обидно… если бы кто знал, как обидно. Прямо жить не хочется. Вот они знают и дразнят поэтому. Но куда деваться, собралась, выслушала бабушку — чтобы под ноги смотрела — и пошла. Только из подъезда выскочила, как услышала голос сверху, с балкона на втором этаже. — Доброе утро, Маша! Коленки-то твои как? Я посмотрела наверх, на мужчину, стоящего на балконе и курящего сигарету.
И тут в глаза мне засветило солнце, голова немного закружилась, я оступилась и попой уселась в клумбу. А клумбу только , что перед работой соседка наша полила и земля была еще совсем мокрая. — Вот горе луковое! — услышала его крик. А потом он, выскочив из подъезда, подбежал ко мне и поднял на руки. — Маша! Ты на ногах стоять умеешь? Больно? — Немного, это солнце ослепило, понимаешь? К тебе на ты можно?
Я так была ему рада.
