Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Ещё до света опытные мореходы положили на берег катки. Навалились и в последний раз вывели на сушу тяжёлый датский корабль. А потом щедро обкладывали его хворостом, чтобы мокрое разбухшее дерево легче принимало огонь.

Всё исполнялось по замыслу двоих князей, по их слову, произнесённому накануне. Одному лишь человеку до того слова и замысла уже не было дела. Умер ночью верный Рюриков боярин Сувор Несмеяныч. На руках у любимой дочери умер, у Крапивы Суворовны. И люди рассказывали, будто перед смертью он попросил позвать князя.

И когда тот пришёл, старый воин сказал ему:

– Долго я служил тебе, господине. А теперь не могу."

"И вот что удивительно – кое-кто утверждал, будто сказал боярин вовсе не «не могу», а иное и страшное: «не хочу». Но такие разговоры скоро утихли, потому что у Сувора Несмеяныча язык отсох бы скорей, чем в самом деле повернулся подобное произнести, и все это знали.

Теперь боярин лежал там, где и было ему по праву самое место: во главе своих отроков, на носу корабля. А Болдыря вели к смертной лодье два хмурых кметя-варяга.

Он шёл сам, глядя на рассветное солнце. Шёл, держась прямо и твёрдо, хоть рана под повязкой горела лютым огнём, стирая тёмный загар с обветренного лица. Мимо новогородцев и ладожан, которых, что правду таить, в былое времечко изрядно побили-пощипали его разгульные молодцы. Мимо тесно прижавшихся друг к дружке Крапивы Суворовны, Искры Твердятича (вот уж зря встал, этак ведь и за батюшкой недолго следом отправиться…) и датского княжича с его хромоножкой-ведуньей.

Большой пёс, жмущийся к чьим-то коленям… Четыре белых лица, четыре пары вопрошающих глаз… не поминайте лихом, счастливо вам за морем у княжича погостить… Страхини среди них не было, и только об этом Болдырь, пожалуй, и сожалел.

…Мимо двоих князей, стоявших бок о бок. Тут Болдырь то ли запнулся, то ли чуть промедлил… и некоторым, смотревшим на него уж слишком внимательно, показалось, будто он хотел плюнуть под ноги двоим государям… Не плюнул. Усмехнулся. Дальше пошёл.

А когда он поднялся по короткому всходу и соступил на палубу корабля, он посмотрел на север и долго не отводил глаз от чего-то, видимого только ему. За то, что он даст себя оболгать, ему была обещана княжеская награда. Милавушку невозбранно отпустят, куда она сама пожелает. Он сказал, что хочет увидеть, как она уезжает. Ему обещали и это.

Он улыбнулся ей вслед, а потом повернулся к двоим гридням, державшим наготове мечи, и улыбка стала горькой и страшной.