Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

И вдруг услышал резкий ответ:

– Чего ты усмехаешься, педераст?

Наверное, Латынин этим словом и поднимал боевой дух своих охранников, положенных ему согласно занимаемой должности начальника управления. Они появились за спиной Марка неслышно, как тени, пользуясь тем, что Сергей ушел в свои мысли, сосредоточившись на экране телевизора. Бревенчатые стены поглотили и звук подъехавшего автомобиля, и удар в висок, который получил журналист, стоя в прихожей над телом капитана Салогубова.

Оба были в отличной физической форме, могли дать фору любому инструктору по рукопашному бою.

Они взялись за Марковцева действительно как за педераста, осквернившего их естественную ориентацию одним лишь своим присутствием. Один рывком приподнял его, схватив поперек груди. Другой – амбал за сто килограммов, одетый в мятый пиджак, бритый наголо, с устрашающими складками на затылке – припал на полусогнутые ноги, коротко замахнулся и ударил подполковника в живот. Вроде бы безболезненное место, однако он бил с умом, натренированно, и Марку показалось, что его мочевой пузырь лопнул, распространяя по всему телу страшную боль.

Вышибала знал силу своего удара и кивком головы спросил у босса: «Хватит?»

Это он знал о силе, о боли, которая взорвалась в утробе жертвы, а Латынину показалось этого мало. Очень мало. Что такое один удар? Наверное, он и не знал, что его «шкафы» одним ударом могут отправить на тот свет быка, не то что человека.

– Еще, – кивнул он, решив отыграться.

Сергей сумел разобраться в природе этого сукиного сына, такие любят поиздеваться над слабым, унизить беззащитного, не пройдут мимо бродячей собаки, чтобы не пнуть ее, насладиться ее жалобным повизгиванием.

А Марк не скулил, он в голос выл от боли, проклиная садиста, который давал ему дышать полной грудью. Ведь если бы его ударили в солнечное сплетение, самое уязвимое место, он бы задохнулся, чем ослабил бы боль, а тут гонял кислород с удвоенной энергией и прибавлял мучений.

Нестерпимая боль при ясной, незамутненной голове – что может быть хуже?

«Тварь!.

. – тяжело дышал Марковцев. – Баклан по жизни»."

"Может, ему показалось, но у амбала, который бил его, в глазах просквозило что-то отдаленно похожее на сожаление. Для него это что-то было проявлением самого доброго, наверное, на что он был способен.

Латынин кивал еще два раза. Потом отошел к своему любимому месту у печки.

– Да… Юрий… Семенович… – в три приема выговорил Марк, продолжая находиться в объятиях вышибалы.