Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

К месту сбора побежали молодые люди: кто в традиционной одежде, кто в немецкой форме, кто в старой русской. Оружие стало у них получше, берданки и дробовики сменили «манлихеры» и трехлинейки.

– Только от шо, – предупредил Махно. – С патронами у нас туго.

– Я так и думал, – ответил Лейба. – Раньше на черный день мы копили деньги. Теперь, когда настали сплошь черные дни, копим патроны… Что ж, обойдемся своими припасами.

Бывший драгун Якоб, со своим неизменным «Льюисом» на плече, встал первым, по нему подравнивались остальные.

Вихрастый очкарик с волочащейся по земле саблей. Угрюмый крепыш с длинными пейсами, торчащими подобно кошачьим усам. Долговязый немолодой колонист со шрамом на лбу…

Махновцы насмешливо смотрели на эту странную новую роту в войске батьки Махно. И когда Лейба удалился к шеренге, кто-то из конвоя спросил:

– Батько, це шо? Рота чи вооруженна синагога? Чого у ных таки прями ружжа?

– Выкинь глупости с головы! – отрезал Нестор. – Я таких видел в деле. Нормальные хлопцы!

– Ряды сдвой! – скомандовал Якоб, и отряд довольно четко выполнил команду.

Лейба с улыбкой искоса взглянул на Махно: мол, знай наших!

– Скажите им речь, батько! – попросил Лейба. – Скажите им такую речь, шоб заиграло сердце!

Нестор подошел поближе к строю. Вглядываясь в лица, набрал побольше воздуха. Выдержал паузу. И по мере того как он выжидал, люди еще больше подравнивались и наконец замерли. Им тоже хотелось выглядеть орлами. Даже те, кто был явно не предназначен к военной службе, тянули вверх подбородки.

Подрагивали длинные винтовки в руках малорослых мальчишек. Не очень, прямо скажем, устрашающее для противника зрелище – строй еврейских колонистов.

– Бойцы революции! – прокричал Нестор. – Настал и ваш час защиты воли и свободы, каковую принесла на Гуляйпольщину великая наша мать Анархия!.. Что такое жизнь человеческа? Так, ничто! С комариный хоботок! А счастье и равенство всех людей, всех наций? Эт-то ж во! – Он раскинул руки, обнимая пространство…

Его слова летели над пробуждающейся степью.

Подступала весна девятнадцатого года, самого кровавого в истории Гражданской войны…

Глава тридцатая

Федос Щусь, перейдя вброд речку Токмачку, залег на бугорочке среди верболоза и рассматривал в бинокль другую колонию, немецкую – Либерсдорф. Она казалась игрушечной в линзах трофейного «цейса». Аккуратные домики, черепичные крыши, люди в жилетках, гольфах и чулках, копошащиеся во дворах.

– Живут же, заразы! – сплюнул Щусь, не отрываясь от бинокля. – Богатеи.