Якобы у нас с ним одинаково острое восприятие красивых вещей и одинаковая потребность иметь их вокруг себя; мы разделяем вкус к точным словам, способным описать томность ночи и чарующий свет луны; мы с ним – родственные души, узнающие друг друга в темноте, напоенной изысканными ароматами. Пока он говорил, я полностью отдавала себе отчет в том, как фальшиво звучит его хорошо поставленный голос, как убоги его метафоры и неуклюжи потуги на поэтичность, за которыми скрывалось желание меня пощупать. Но мне вдруг подумалось: а что, если мы с ним и вправду слеплены из одного теста? Может, мы и в самом деле обречены на посредственность, и ни один из нас в этом не виноват? Я положила голову ему на плечо и прошептала: «Мне холодно.
– Он тут же обнял меня за талию, притянул к себе и спросил: – Так лучше? – Да, – выдохнула я, и он приподнял мне подбородок, зажав его между большим и указательным пальцами, и прикоснулся губами к моим губам. – А так? – снова спросил он, и принялся покрывать мое лицо короткими и все более настойчивыми поцелуями, повторяя: – А так? А так? Тебе все еще холодно? Или уже лучше?»"
"У него были горячие влажные губы, и я прижималась к нему с растущей благодарностью, отчего его поцелуи сделались еще жарче; он протолкнул свой язык ко мне в рот так глубоко, как только смог.
Мне действительно стало лучше. Я снова почувствовала под ногами твердую почву, лед в груди таял, страх отступал. Руки Сарраторе освобождали меня от пелены холода, но делали это медленно, как будто она состояла из нескольких тонких слоев, а он снимал их один за другим, не повредив ни одного; казалось, его рот – и зубы, и язык – наделены особым даром; этот мужчина знал обо мне гораздо больше, чем Антонио, который так ничему и не научился; он знал обо мне намного больше, чем я сама.
Я поняла, что внутри меня скрывается еще одно мое «Я», и он своими пальцами, ртом, зубами и языком выпустил его на волю. Это «Я» открывало перед ним все свои тайники и с полным бесстыдством выставляло себя напоказ. Кроме того, Сарраторе знал, что надо делать, чтобы оно не сбежало и не застеснялось, и удерживал его, как будто это было главной целью его действий, его прикосновений – то легких, то исступленных.
За все время, что это длилось, я ни разу не пожалела о происходящем. Я не передумала и гордилась этим; я хотела, чтобы это случилось, и приказала себе это принять. Возможно, мне помогло то, что Сарраторе забыл свою велеречивость и, в отличие от Антонио, не требовал моего соучастия.
