Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Во-первых, опять бы пришлось прятать все фотографии. Во-вторых, спрятать Льва ещё сложнее, чем фотографии. В-третьих, я чувствовал, что чем больше общаюсь с детьми, тем сложнее не проговориться. Однажды я даже случайно сказал слово «родители», а потом ещё целый час умирал от страха, думая, что кто-то заметил. Но обошлось.

Я смотрел на другие семьи и понимал, что завидую им. Завидовал Игорю и Кириллу, что они так просто могут говорить всё, что придёт им в голову, не следят за каждой своей фразой, не чувствуют какой-то титанической ответственности за благополучие собственных родителей.

Мне было обидно, что в восемь лет я вынужден вести себя как взрослый.

Даже с детьми у меня не получалось быть ребёнком. Мне всё время казалось, что они занимаются глупостями. Всё время.

У меня были недетские страхи. Когда кто-то стучался в дверь, я боялся, что пришли за мной. Что я всё-таки проговорился и не заметил. Что кто-то понял о моей семье, будто у меня на лбу написано огромными буквами: «У меня два отца».

«Вот гомик, голубой», — я почти слышал это, читал во взглядах прохожих.

В конце концов я дошёл до точки кипения. Придя домой, с порога заявил:

— Я хочу завтра пригласить друзей в гости.

Хотя мой тон звучал резко и обиженно, родители единодушно согласились.

— А ты будешь дома? — спросил я Льва.

— Не думаю, что если в квартире будут двое мужчин, твои друзья сразу подумают, что у тебя два отца, — заметил он. — Скажешь им, что я какой-нибудь… родственник.

Опять врать. Выдумывать. Подбирать слова. Разыгрывать спектакли.

Резко сдёрнув куртку с плеч, я бросил её на вешалку и сказал:

— Только ведите себя как нормальные.

И пулей заскочил в свою комнату, ударив дверью.

Там, забравшись на кровать и обхватив колени руками, я принялся плакать и раскачиваться. Будто сразу же пытался успокоить сам себя, укачать.

Дверь открылась почти сразу после того, как я её захлопнул.

Лев остановился на пороге, очень спокойный.

— Поясни, пожалуйста, что значит «как нормальные»? — попросил он. — Чтобы мы ничего не перепутали.

Я молчал. Я знал, что сказал плохую, нехорошую вещь, но извиняться за неё не хотел. Она казалась мне абсолютно справедливой.

Лев повторил свой вопрос.

Тогда я проговорил негромко:

— Мне надоело.