Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Пока я не пошёл в школу, никто из родителей со мной так сильно не ругался. А теперь никакого спокойствия и никакого свободного времени. Даже некогда пожить для себя!

Мысль о том, что впереди ещё одиннадцать таких лет, казалась мне невыносимой.

Некоторой отдушиной для меня было общение с Леной. После уроков мы иногда ходили к ней домой: её родители работали до вечера, так что весь день квартира была в нашем распоряжении, и мы делали что хотели. Однажды родители поручили ей помыть пол, пока они будут на работе, а она в тот день позвала меня, вылила на пол в коридоре ведро воды и научила меня кататься по мокрому полу, как на коньках.

Мы этим часа два занимались — так пол и вымыли.

Правда, иногда она заводила разговоры на нелепые темы и рассказывала мне выдуманные вещи. Например, про то, что девочки раз в месяц писают кровью. Я ей не поверил. Это странно.

Ленина семья была первой семьёй, на которую я мог посмотреть со стороны. И она была как большинство семей: мама, папа и ребёнок. Некоторые их порядки не совпадали с нашими.

Например, однажды Ленин папа приготовил нам яичницу с жидким желтком, а у нас дома такую есть нельзя. Один раз я попросил приготовить яичницу так, а Лев ответил, что еду надо есть в готовом виде, а не в полусыром, если не хочу заболеть сальмонеллёзом. Не знаю, что это, но я не хотел.

Когда я увидел эту яичницу у Лены, я поднял на её папу свои честные глаза и спросил:

— Вы что, хотите заболеть сав… савмн… салм…

— Ешь давай, — шикнула на меня Лена.

Ну, я и съел. Вроде бы не заболел.

А слово «сальмонеллёз» потом выучил, как и все остальные названия болезней. Я во всех словесных играх его загадывал, когда нужно было угадать слово. Все загадывали «стул», «кровать» и «школу», а я — «сальмонеллёз» и «фенилкетонурию». Никто не мог отгадать, даже учителя.

А под Новый год у Лены дома оказалась настоящая сосна. Дома мы обычно ставили искусственную ёлку, и она ничем не пахла, а Ленина — пахла и кололась, и на ней росли шишки. Так что, вернувшись домой, я сказал, что хочу тоже настоящую ёлку.

На тот момент искусственная уже была наряжена, и Лев сказал мне, что никто не будет её разряжать, теперь только на следующий год.

Целый год — это же сто тыщ миллионов лет, особенно если тебе семь! Короче, я заревел. Пошёл реветь в свою комнату и ныть оттуда, что никто в этом доме меня не ценит: один раз попросил хоть что-то сделать — и то не могут!

Родители сжалились и купили мне настоящую ёлку.