Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Я говорил себе, что это всего лишь пальцы, и нужно дышать глубже.

— Прекрати, — я повторил это чётче и твёрже.

Он не прекращал, но я ведь могу сделать это сам. Я думал, что мне нужно просто насильно убрать руку — и всё закончится. И моё нарастающее возбуждение тоже закончится.

А мне ведь этого не хочется, я, чёртов гомик, пришёл сюда именно за этим. Хотелось злиться, плакать и трахаться — одновременно. И я оттолкнул его от себя второй рукой, грубо и с силой, так, что лопатками он ударился о спинку кровати.

У меня пульсировали виски, и в такт пульсациям темнело в глазах. То ли от злости, то ли от возбуждения, то ли всё смешалось.

Я проговорил спокойно, но многообещающе:

— Если я прошу чего-то не делать — значит, этого не надо делать.

Глеб смотрел на меня как-то по-новому. Будто ему открылось обо мне какое-то ранее неведомое знание. Придвинувшись ближе, он сказал совсем неожиданное:

— Поцелуй меня.

Я повернулся и столкнулся с его синими-синими глазами. Созданными специально, чтобы тонуть.

Мне предстояло одеваться и приводить себя в порядок прямо у него на глазах. И это было ужасно. Он флегматично курил, лёжа на кровати, и смотрел на меня в упор, будто ему важно было запомнить, как я одеваюсь. А я с отвращением морщился и внутренне содрогался, замечая на себе это разглядывание.

Когда я пошёл в коридор, он сказал мне вслед:

— Я тебя люблю.

И меня ещё раз передёрнуло. Я ничего не ответил.

Тогда услышал, как он зашевелился, встал и прошёл за мной.

— А ты? — спросил он, останавливаясь у косяка.

— Ты любишь меня?

Мне вдруг захотелось сказать что-нибудь максимально едкое и гадкое, чтобы ему хоть немного стало так же хреново, как мне. И, заглянув ему в глаза, я ответил негромко, но чётко:

— Детка, у меня не будет времени на жизнь, если я буду вас всех по очереди любить.

Поднесённая к его рту сигарета замерла в воздухе на секунду. Он стал таким наивно-расстерянным, но мне уже было не совестно. Что-то в тот день во мне окончательно умерло, задохнувшись от этой тупой похоти.

Может быть, это была совесть.

Выходя за дверь, я сказал:

— А я тебя ненавижу Больше не пиши.

До дома я мужественно держался. Даже пытался здраво рассуждать: «Глеб, в сущности, ни в чём не виноват. Это не его вина, что у меня такие загоны, и я обошёлся с ним несправедливо».

Но вернувшись домой и посмотрев на себя в зеркало, я увидел синяки на своей шее. Засосы.

И тогда я разревелся, усевшись прямо на полу, в коридоре.