Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

– Пора уезжать!

Егор пристально посмотрел на нее, помолчал несколько секунд и согласился:

– Да, пора!

И шагнул к ней, взял в кулак ее волосы, собранные в хвост на затылке, запрокинул ее голову и поцеловал.

«А вот этого делать было не надо!» – запоздало подумал он, понимая, что не сможет остановиться! Ох, совсем не надо было целовать Викторию Шалую!

Он не планировал этого! Он не собирался ни целовать, ни соблазнять, ни ошеломлять ее напором! Просто хотел пресечь ее попытки убежать от всего недоговоренного и от него!

Егор даже не предполагал, что как только поцелует ее, вот так – сильно, отчаянно, по-настоящему, то уже не сможет выпустить ее из рук.

Он целовал ее и знал, что, кроме выстрела в упор, его не сможет сейчас остановить никакая сила! Ни за что!

Он все забыл и все вспомнил!

Он вспомнил, как летел в самолете и прикрывал чресла пиджачком. Но глазастая стюардесса заметила его состояние и, посматривая на него и улыбаясь, старалась почаще оказаться рядом, лишний раз предлагая напитки, решив, видимо, что это она ему так понравилась.

А Егор закрывал глаза и видел перед собой Вику, как она выгибалась в его руках и кричала: «Егор!» Не шептала или тихо звала, а кричала, делая его еще более неистовым, хотя ему казалось, что это просто невозможно!

Он забыл, какая она! А теперь, целуя ее, вспомнил!

Егор вспомнил, как она смотрела ему в глаза и отдавалась вся, без остатка, как будто он был единственным человеком на земле! И нет больше никого, даже ее, потому что в этот момент она вся, целиком, принадлежала ему!

Он готов был проклинать весь мир, и Вику, и себя, и ту безжалостную нелепость, что развела их в разные, параллельные жизни!

Воспоминания, забытые и заново переживаемые сейчас им ощущения, чувства и злость на прошедшие годы, на Вику, которую носило черт-те где, только не в его постели и не в его жизни, смешались в невероятный, сумасшедший коктейль чувств.

Через эту странную безумную смесь, обострившую его восприятие, Князев видел четко, до каждой мелочи, как высвеченную ярким прожектором, Вику, с которой он срывал одежду, как будто она горела, и себя, свои руки на ее белом теле. И их вместе, падающих на диван, не отводя взгляда друг от друга.