Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Игорь Матвеевич одну за другой перекладывал из стопки на новую стопку фотографии. Не моргая, смотрел на изображения голой Инги Рауде, рядом с которой на каждом третьем снимке появлялся замерший в разнообразных вульгарных позах комсомолец Вениамин Сельчик. «У мальчика хорошая фантазия, — сказала сегодня про эти снимки Маргарита Лаврентьевна. — Его папашу кондрашка хватит, когда он это увидит». Я заметил, что Игорь Матвеевич потирал рукой карман своей рубашки на левой стороне груди.

«…Прямо у реки в маленьком саду созрели вишни…», — пели со сцены.

Сельчик с заметным усилием оторвал взгляд от фотографий, поднял на меня глаза.

— Где ты это взял? — повторил вопрос Игорь Матвеевич.

Он навалился локтями на столешницу, подался вперёд. Его голос гневно дрожал.

— Эти фотографии вчера вечером мне напечатал приятель, — ответил я. — Не переживайте, Игорь Матвеевич: он прекрасно хранит чужие секреты — если я его об этом прошу. А сделал мой приятель эти интересные фото с плёнки, которую я позапрошлой ночью нашёл в квартире вашего сына.

Скажу точнее: с одной из трёх добытых мною плёнок.

«…Хоть память укрыта такими большими снегами…» — всё ещё звучала песня.

— Позапрошлой… ночью?

— Да, Игорь Матвеевич. Позапрошлой. Когда вашего сына увезла машина скорой помощи. Ведь она же его увезла? Я, признаться, этот момент не уточнил.

Сельчик задержал дыхание, но через три секунды выдохнул:

— Так это ты его…

— Я, Игорь Матвеевич. Конечно же, я.

«…Допьяна, но не до смерти…» — перешёл к новому куплету певец.

Я услышал, как чиркнул зажигалкой сидевший за соседним столом мужчина — запах табачного дыма усилился. Я заметил, что на скулах и на щеках второго секретаря Новосоветского горкома КПСС появились пунцовые пятна. Сельчик схватился руками за края столешницы, сверлил моё лицо взглядом. Стоявшая перед ним на столе рюмка едва заметно задрожала. Графин (где ещё осталось граммов сто прозрачной жидкости) дёрнулся, звякнул стеклянной крышкой.

На тонкой, но короткой шее Игоря Матвеевича под морщинистой загорелой кожей напряглась жила. Сельчик упёрся животом в стол, медленно поднимался. Маленькие пластмассовые пуговицы его рубашки постукивали о край стола (будто подсчитывали удары сердца), одна за другой они появлялись над белой скатертью.

— Да я!.. — сказал Сельчик. — Тебя!..

Он встретился взглядом с моими глазами, замолчал. «…Как будто ищу ответа…» — слушал я песню.