Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Он хотел, чтобы мы поженились? Еще тогда? На мгновение мелькнувшая ненависть к Норильскому, который, оказывается, испортил и это, была погребена под лавиной сомнений, что у нас бы что-то получилось.

Тогда.

Да и сейчас. Как может что-то получиться сейчас? Почему оно вообще должно получиться, а?

Я и выдавила из себя это жалкое «почему».

И зачарованно смотрела как у моего удава в глазах просыпается жажда убийства.

И чуть не подпрыгнула от его признания в любви.

И засуетилась, заюлила в надежде сделать вид, что не было этого признания, не было этого утра, нет никаких сомнений, что я все-все держу под контролем, что у меня есть план — и это правильный план, маршрут, ведущий к берегам обетованным, где будет все тихо, мирно и хорошо.

Как он не понимает, что вместе нам будет слишком сложно? Что однажды он захочет, как захотел когда-то Серенин, и тосковал, и грустил — захочет своего ребенка? Что когда-то его начнет бесить моя непокорность, нежелание подстраиваться под его нормы и требования, что я продолжу перечить, иметь собственное мнение, продолжу сама решать, что для меня лучше, что я не тихая овечка, которую можно посадить в золотом замке с золотыми унитазами, золотыми нянями и бриллиантовыми гардеробами — посадить так, как это делают его друзья — и эта непокорность, которая сейчас его восхищает, начнет раздражать? Что у нас обоих не было нормальной семьи, мы сломанными куклами остались на обочине этой дороги к самой известной достопримечательности в мире под названием «папа-мама-я — счастливая семья», и наверняка оставим еще на этой дороге и своих близких?

Что когда-то он поймет, что его «люблю» это больше «хочу» и «я виноват», и ничего иного?

Или я ошибалась?

Я не знала.

Блядь, два месяца я делала все, чтобы забыть произнесенные слова — а еще больше забыть не произнесенные. Занималась дочкой, которая превратилась в юлу, работала как проклятая, затеяла в очередной раз ремонт, ходила на свидания, пахала в спортзале — но в голове, будто издеваясь, продолжал звучать его голос:

«Ты выйдешь за меня?»

И мой, тоненький:

«Почему?»

«Да потому что я люблю тебя, Настя!»

И мой лепет нелепых оправданий, прерванный мною же:

«Нет.

Я…не могу выйти за тебя».

И в этом многоточии я много хотела ему сказать. Точнее, не хотела, а могла бы. Но не сказала. Удержала оправдания, отбросила объяснения, запретила давать надежду. Он был честен со мной, он был уверен, непоколебим, как монумент, зол, как тысяча чертей и искренен.