Рядом с ним надзиратели, другие заключенные, люди в белых халатах, О’Брайен, Джулия, старик Чаррингтон – все катятся по коридору вместе и стонут от смеха. Нечто ужасное, ожидавшее их в будущем, почему-то не случилось. Все хорошо, боли больше нет, все до единой подробности жизни Уинстона разоблачены, его поняли и простили.
Всякий раз он приходил в себя почти уверенный, что слышал голос О’Брайена. На допросах тот не появлялся, но у Уинстона было ощущение, будто О’Брайен стоит неподалеку, просто его не видно.
О’Брайен заправлял здесь всем: натравливал на Уинстона черных молодцев и в то же время не давал им забить его до смерти; решал, когда Уинстону кричать от боли, а когда получать передышку, когда ему есть, когда спать, когда накачивать его наркотиками. О’Брайен задавал вопросы и предлагал ответы. Он был и палачом, и инквизитором, и другом. Однажды (Уинстон не помнил, то ли в наркотическом забытьи, то ли во сне, то ли в момент бодрствования) голос прошептал ему на ухо: «Не бойтесь, Уинстон, теперь вы в моих руках.
Я наблюдал за вами семь долгих лет. Решающий момент настал. Я вас спасу, я сделаю вас безупречным». Уинстон не знал наверняка, принадлежал ли голос О’Брайену, хотя тот же голос когда-то пообещал ему в другом сне, семь лет назад: «Мы встретимся там, где нет темноты».
Окончания допроса Уинстон не помнил: наступила темнота, потом вокруг него материализовалась эта камера или комната. Он лежал на спине и не мог пошевелиться, тело стягивали путы, даже голова была надежно закреплена.
О’Брайен смотрел на него сверху вниз с серьезным и довольно печальным видом. Лицо его погрубело и постарело, под глазами залегли мешки, от носа к подбородку обозначились усталые складки. Он выглядел старше, чем помнилось Уинстону, лет на сорок восемь или даже пятьдесят. Рука его лежала на аппарате с круговой шкалой.
– Говорил же вам, – напомнил О’Брайен, – если мы и встретимся, то здесь.
– Да, – ответил Уинстон.
Не было ни малейшего предупреждения, лишь легкое движение руки О’Брайена, а тело Уинстона затопила волна боли.
Самое страшное, что он не мог понять ее источник, хотя чувствовал: боль чревата смертью. То ли так казалось под действием электричества, то ли его тело на самом деле корежилось, теряя форму, и связки между суставами медленно рвались. От боли лоб покрылся испариной, но хуже всего был страх, что вот-вот переломится позвоночник. Уинстон сжал зубы и тяжело задышал через нос, пытаясь сдержать крик.
