Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Когда ты без власти и когда ты ничего не можешь сделать, то ты все шутишь. Люди, у которых есть власть, никогда не шутят. Поэтому власть такая скучная, а которые ее имеют, такие зануды. Ну ладно. Дорогой amigo, что я могу для тебя сделать?

— Дорогой Зверь, querido compadre,[14]ты меня понимаешь, как никто. Ты читаешь во мне, как в открытой книге. Я хочу встретиться с тобой. Сегодня.

— Ты хочешь встретиться со мной. Сегодня.

Его голос звучал как эхо моего. Ни одна интонация не менялась. Он добродушно посмеивался надо мной, говоря в то же время без единого собственного слова, что ему все ясно.

Мы не виделись много месяцев. И вдруг я звоню и желаю тут же наложить на него лапу. Значит, дело спешное, очень спешное. И в то же время ему не говорят, о чем идет речь. Значит, что-то такое, что нельзя доверить проводам.

— На улице перед твоей работой, а? — сказал я. — Когда кончаешь?

— На улице перед моей работой, — донесся глубокий тягучий голос. — В четырнадцать, или в два, как говорят на других языках мира.

"Ну, на это уж я среагировать не смог. Слишком раннее было утро. Только угрюмо буркнул «чао» и положил трубку. Потом вылез из постели и включил кофеварку.

В «Свенскан»[15]не было ни строчки. Радио не сказало ни слова.

Юлле получил ярлык: самоубийца, а Швеция такая страна, где подобные бестактности обходят вежливым молчанием. Допустим, кто-то полезет на телебашню, таща в рюкзаке десять кило динамита, и, оказавшись наверху, пыхтя, подожжет шнур. Всего-то и будет делов, что Бенгт Эсте снова нацепит очки и воспитанно попросит у зрителей извинения за паузу в передаче.

Пятница, сияющее летнее утро. Полный рабочий день для низшего класса.

Из судомоечной машины чем-то воняло. Холодильник требовал разморозки. Сток в уборной страдал запором. Вот как бывает, когда живешь в одолженной квартире.

— В Швеции есть только один пролетариат, — сказал я громко сам себе. — Это все мы, у которых нет постоянной работы и права чем-то владеть.

Мы, работающие временно там и тогда, где и когда никто другой не желает трудиться, мы, снимающие за дикие деньги жилье у тех, кто достаточно богат, чтобы жить где-нибудь еще.

Мы, могущие рассчитывать лишь на две привилегии в новом приватизированном обществе, «общенародном доме»: не иметь воспоминаний — ведь они докучают, и не иметь будущего — ведь о нем надо заботиться.

Готовя тебе горячий бутерброд к чашке кофе, я вяло топтался по кухне — голый, взлохмаченный, сонно почесываясь.