Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Ладно хоть врет складно, как по писаному – заслушаешься! Так и говорили – наш Лекарь кого хошь залечит. Насмерть. Злой тоже советовал:

– На фига ты, Лекарь, шмару эту мочканул, не понимаю. Бабосов не нажил, один геморрой только. Теперь вот в «Крестах» шконку полируешь. На лекарскую зарплату не проживешь, понимаю тебя. Но не за свое дело браться – смысл? Ты ж не вор, у тебя высшее образование на морде написано, крупными буквами причем. Книжки б лучше писал, вон как травишь красиво. И на воле был бы, и с лавэ, и в уважухе.

Подумай, как откинешься.

– Может, профиль тебе сменить? – и добавил, глядя на мои поседевшие виски: – И псевдоним возьми себе – Седой.

В общем, даже Злого проняло. Я ему на это сказал:

– Сам же сказал – нет смысла за чужое дело браться. Одно дело рассказывать, и совсем другое книжки писать. Это два разных таланта, отдельных друг от друга. Кстати, о птичках, как говорил поручик Ржевский. Чтобы сменить профиль, не обязательно ждать, пока откинешься. Был такой писатель американский, О’Генри, – слыхал? Ну, фильм «Вождь краснокожих видел»? Наверняка ведь.

– Да видел, само собой, не всю ж я жизнь в «Крестах» просидел. И читал. Хорошо пишет. Смешно. И по делу, в два слова.

– Уже не пишет. Сто лет тому назад это было. Ну так вот… Он, пока срок мотал, стал известным на всю Америку писателем. В тюремной аптеке работал, по специальности…

– Это типа как ты, что ли?

– Нет. Я врач. Реаниматолог. А он был всего-навсего провизором, даже не фармацевтом.

– Слышь, Лекарь, – сказал Бахва, – ты кончай по своей врачебной фене ботать, не умничай.

Ты для кого рассказываешь, для нас? Тогда ты нам на нормальную феню переведи. На крайняк просто по-русски скажи, чтоб всем понятно было, а не тебе одному.

– Короче, работал он тюремным аптекарем. Времени было много, а денег не было вовсе. А на воле у него маленькая дочка осталась. Дочку, пока папа срок мотает, отдали в приют на воспитание. А какое там у детей житье, небось представляете.

– Представляю, – мрачно сказал Злой.

– Сам в таком… приюте вырос. И пахан вот так же вот, как твой писатель, сел на пятнашку – и с концами. Откинулся, нет – бес его знает, никогда о нем больше не слышал. И письма даже ни разу не написал.

– А лет тебе сколько было? Когда батя сел, – спросил Бахва.

– Семь.

Все как-то примолкли… Выдержав паузу вежливости, я продолжил:

– Ну, здесь немного другая история. Не знаю, сколько ей лет было, но читать уже умела: писатель дочке своей письма каждый день писал.