Волк и семеро козлов читать онлайн

Пока и тридцати нет, о криминальных делах понятия смутные, поверхностные. Держать он себя умеет, разговор вести – тоже, может при желании пустить пыль в глаза, поэтому думает, что станет настоящим лагерным волком. А ведь это ох как непросто. Да и зачем?

– Лучше тихо, но с достоинством, чем громко все профукать…

– Ты, я так понимаю, профукал, – пренебрежительно усмехнулся Салат.

– А я в законные никогда не лез. – Голос Ролана звучал миролюбиво, но взгляд затуманился, зачерствел, наполняясь внутренней силой. – И блатная романтика мне уже надоела.

– Это та подруга, которая в Москве? – успокаиваясь, спросил парень.

– Не важно… А у тебя жена, дети, тебе о них думать надо. Червонец правильно сказал, мужики тоже правильными бывают. Я тебе больше скажу: на правильных мужиках все и держится. Как они себя поведут, так и смотрящий жить будет. Правильных мужиков уважают… Главное, козлом не стать. Петух – он по принуждению, а козел – по убеждению. Мне свобода нужна, а путь исправления ведет к условно-досрочному; но лучше лыжи сделать, чем на поклон к мусорскому начальству.

– Это само собой!

– Сам себя уважать перестанешь, если козлом станешь. Даже когда на волю выйдешь, плеваться будешь…

– Вот и я о том же…

Салат очень бурно отреагировал на эту проповедь, но Ролан только посмеивался, глядя на него. Вся внешняя бравада этого человека слетит, как мишура с новогодней елки, выброшенной на морозный ветер, если вдруг поднимется настоящий ураган.

Ролан и сам не стремился вернуться в воровское сословие – не для него это, взгляды на жизнь уже поменялись. Ему бы на волю, к Авроре, и жить с ней в свое удовольствие. Но при всем этом он точно знал, что козлом по убеждению не станет никогда.

– Да я лучше удавлюсь, чем к Храпу в его козлятник отправлюсь, – коснувшись большим пальцем своего клыка, заявил Салат.

Но Ролан уже потерял к нему интерес.

– Да ты не переживай, у Храпа строгий режим, а тебя на общий отправят. Ну, если вдруг с условным не повезет…

Зато Салат не потерял интереса к Ролану, чего нельзя было сказать о других.