Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Насыплете взамен мертвеца земли или хоть хворосту. И вам выгода, и мне польза“.

Мои приятель Дрон колеблется. „Да недоросль, сказано, обгорел весь. На что вам головешка?“

„Ни на что, отвечаю. Мне костяк нужен, костяк то ведь не сгорел?“

А у самого от чувствительности сердца терпение на исходе. Ну, думаю, еще ломаться будешь, сейчас сшибу с саней, даром возьму.

Тут Рыкалов и спроси: „Да много ль дадите?“

„Десять червонцев“."

"Он чуть не подпрыгнул от этаких деньжищ, однако ж догадался сказать: „Мой генерал – он знаете какой.

Если дело раскроется – мне не жить“.

„Да откуда раскроется-то? Закопают куль, и дело с концом. Ладно, двадцать червонцев“.

И за двадцать золотых он мне тебя продал. Вот часто сетуют, что у нас в России много воруют и всякий служивый человек мзду берет. Я сам по сему поводу часто негодовал. Но ведь, если задуматься, что есть мзда в стране, где законы несовершенны, а свобода унижена? Очеловечивание бесчеловечности – вот что. Где в законных установлениях хромает разумность, немедленно является костыль в виде барашка в бумажке, и сию дисгармонию подправляет.

Без этой смазки сухие и грубые жернова, на которых вершится вращение нашего общества, давно бы треснули и рассыпались. Несправедливо, скажешь ты. Согласен. Но деньги все ж беспристрастней и человечней произвола и насилия, ибо…»

– Данила Ларионович! – взмолился Митя. – Не отвлекайтесь вы! Что дальше-то было? И откуда у вас целых двадцать червонцев?

– Как откуда? Приняты от тебя, в долг, Разве ты забыл? Ну вот.

Подошел я к кулю, хочу веревку развязать, а руки, веришь ли, ходуном ходят. Никак не справлюсь. Дрон подождал-подождал, говорит: «Да забирайте целиком. А то разворачивать – паленым мясом завоняет, я не люблю, меня еще в юности, когда в застенке работал, завсегда от этого тошнило. Давайте я его в ваши сани переложу. А у меня тут внизу еще рогожка лежит, и веревка имеется. Буду деревню проезжать, из какой-нибудь поленницы дров наложу, обмотаю, и ладно будет». Укатил Рыкалов к своему келарю.

Я куль трясущимися руками разворачиваю, а внутри ты, и нисколько не обгорелый. Вполне живой, целый. Мирно почиваешь, будто la Belle au bois dormant,[17] и пахнешь усыпляющим раствором.

Вот тебе и весь мой сказ.

– А куда мы едем? – спросил Митридат, приподнимаясь и озирая окрестности, вид которых, впрочем, ничего ему не подсказал – поле, лес, деревенька вдали.

– Теперь, право, все равно, – безмятежно молвил Данила. – Я сбежал из-под ареста.