Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Когда мы уезжали из лагеря, я оглянулась на груду тел, что остались позади. Тео не стал их сжигать, как сделал это на постоялом дворе.

– Тогда ты хотела всё забыть, – рассудил он. – Ты попросила меня заставить тебя забыть.

– Так это был ты… всё это время.

И когда в усадьбе я видела его одного и сомневалась в своём здравомыслии. И когда пила кровь других людей – каждый раз Тео заставлял меня поверить, что это лишь сон.

– Мы создания твоего отца и потому одной природы, Клара, – пояснил он. – Поэтому способны влиять друг на друга.

"Насколько велико его влияние? Насколько велико моё на него? Я не знаю ответа и, если честно, боюсь узнать.

Но теперь стало многое понятно.

– Замбила, старая фарадалка, говорила, что мулло способны видеть друг друга, но оставаться невидимыми для всех остальных. Как ты научился этому?

– Я куда дольше владею своими способностями, а твои отец подавлял. Вряд ли он рассчитывал, что они так резко проснутся после стольких лет. Кто такие мулло?

– Это фарадальское слово для вампира, – повторила я за Витой.

– Для тех, кто и не мёртв, и не жив. В ком тьма и свет тесно переплелись.

– И для тех, кто пьёт кровь других, чтобы выжить, – хмыкнул Тео. – Что ж, это нравится мне больше, чем просто «чудовище».

Сегодня мы остановились переночевать в придорожной гостинице. Я опасалась, что снова проголодаюсь и попробую напасть на невинного человека, но теперь у нас есть путэра, и я тяну из неё потихоньку Золотую силу так, чтобы не пресытиться, но и не умереть.

Пусть я монстр, но всё же… человек.

Наверное. Я не хочу растерять свою человечность.

9 лютня

Никак не привыкну к мерному стуку колёс. Поезд мчится в ночи куда-то вперёд, но у нас в купе совсем светло благодаря путэре. Тео поставил раскрытый ларец на стол, и стало так ярко и шумно, что поначалу резало глаза. Потом попривыкла. Зато никакая лампа не нужна.

Поток голосов, что льётся из фарадальской святыни здесь, в поезде, полном человеческих голосов, стуков, шорохов и грохота, где то и дело раздаётся пронзительный гудок паровоза, почти и не слышен.

Сила, что рвётся наружу из путэры, точно испугалась этого чужого мира, скромно притихла и теперь едва шепчет.

А я пишу. Пишу, потому что только это успокаивает шум в голове.

Хотя, казалось бы, до самого Златоборска всё шло хорошо, если, конечно, можно так сказать. Но я не плакала, ни о чём не просила, вовсе старалась не разговаривать, чтобы ненароком, даже случайно не вызвать бурю.

Мне казалось, Тео злился на меня за что-то.