Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Но были и такие, как говорится, по душам, философские, о жизни, о прощении, с явными намёками на то, чтобы я кончала валять дурочку и ехала в больницу.

Из общих я узнала, что положили Никиту и его дядю в одну палату. По всей видимости, за определенное вознаграждение со стороны второго. Сначала Туманов взбесился, но, узнав о болезни дядьки, смягчился. А потом они и вовсе сдружились.

Евстигнеев, кстати, кому-то позвонил, и моего преподавателя вернули в целости и сохранности. Ник отказался посвящать меня в подробности, запретив снова лезть в это дело.

Сказал кратко, мол, виновные в аварии наказаны, как и те, кто пытался похитить меня, а вот с их нанимателем будут разбираться другие структуры, совершенно не связанные с законом.

Я, разумеется, тут же бросилась звонить Денису Олеговичу, и мы договорились встретиться. Он настоятельно просил отступить и не подвергать опасности себя и семью. По секрету поведал, что не бросит свою деятельность, будет дальше заниматься сбором информации, но очень осторожно и, конечно же, под псевдонимом, сообщить который мне отказался.

"Но окончательно поставить крест на идее далее вести журналистское расследование меня заставил Юра. Он не размусоливал, а завел меня в кабинет и грубо, так чтоб точно дошло, заявил — я влезла в такое дерьмо, что нашу семью могли просто уничтожить. Меня, Ника, Карину и племяшку. Он не выбирал выражений, сказал прямо, как есть. У меня разом отрезало всякое желание совать нос. Тем более, что первоначальная цель была достигнута — с Туманова сняли обвинения.

— Маш, я не хотел пугать, — глядя на мое бледное личико, извинился Юра. — Но важно было донести главное — не лезь.

У него получилось. Надеюсь, сейчас, когда Евстигнеев подружился с племянником, он сумеет того защитить.

— Хорошо.

Возможно, я жуткая трусиха, но подвергать опасности свою семью не стану, учитывая, что вряд ли мои попытки кто-то оценит. Кто я такая? Пока никто. Надо хотя бы универ закончить, над именем поработать…

Это из общих бесед. А вот в личных, Ник продолжал меня удивлять.

Он вдруг заделался… свахой! Ненавязчиво так расхваливал мне Туманова. Рассказывал, как они познакомились и почему тот не смог бы во мне увидеть его сестру. Мол сам виноват, всегда при нем называл меня то мелкой, то малышкой, сестренкой, Машулькой. Кто в здравом уме сопоставит эти эпитеты со взрослой девахой?

— И ведь на том вечере, куда ты со мной ходила в развратном платьице, я вас так и не представил, — Ник покачал головой, признавая, что лопухнулся.