Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Но когда мы с вами наедине, когда я наслаждаюсь мягкостью ваших волос, шелком кожи и блеском глаз, когда на вас всего лишь прозрачное сари, вам придется называть меня Сикандером и при этом стонать от желания. Признайтесь, что вы хотите меня, милая Эмма, как я хочу вас. Я горю желанием проникнуть в тебя, добраться до самой твоей сердцевины, вонзаться в тебя вновь и вновь, пока ты не закричишь от восторга… Но сначала я хочу раздеть тебя и осыпать ласками. Я попробую тебя на вкус, я научу тебя, что это такое, я буду тебя любить… Скажи же, что тоже этого хочешь, Эмма.

Скажи: «Я тебя хочу, Сикандер. Ты мне нужен…»

Он уложил ее на диван и улегся сверху, перенеся вес своего тела на локти и устраиваясь так, чтобы было удобно им обойм. Эмму жгло огнем, она задыхалась от жара и одновременно дрожала от озноба. Она судорожно глотала воздух и ничего не желала так сильно, как прижаться к нему, слиться с ним. Однако где-то в душе сопротивлялась этому желанию. Происходившее было слишком ново, слишком фантастично. Она отказывалась верить, что все это происходит на самом деле, что она вот так себя ведет, вот так одета, то есть практически раздета, разыгрывает из себя ту, какой в действительности не является…

Никогда еще Эмма не говорила мужчинам «я тебя хочу», «ты мне нужен».

Вот и сейчас она не могла произнести эти слова. Она действительно хотела его, жаждала его прикосновений, его поцелуев, хотела ощутить внутри себя его каменный, раскаленный лингам, но отказывалась выражать свои желания словами. «Я тебя хочу, Сикандер…» Как это трудно выговорить, все равно что на чужом языке! Ее женское естество слишком долгие годы было подавлено.

Годы одиночества и аскетизма, когда она не позволяла сердцу откликаться на зов природы, убеждая себя, будто мужчины ей ни к чему, будто она к ним равнодушна, не прошли даром: перед ней теперь высилась прочная стена. Ей требовалось время, чтобы преодолеть ее."

"Открыв глаза, она увидела потолок – и что-то умерло у нее внутри. Прямо над ней красовалась яркая сцена такой шокирующей откровенности, что она сразу вспомнила ритуал поклонения лингаму в языческом храме.

Голые мужчина и женщина лежали на боку, с переплетенными руками и ногами; его голова находилась у нее между ног, ее – у него… Она не верила своим глазам и чувствовала себя преданной. Фигуры тем временем пришли в движение… То, чему они предавались, нарушало все известные ей правила благопристойности.

– Пустите меня! – взвизгнула Эмма, упершись Сикандеру в плечи.