Что во всем виноват я, потому что пропадаю на работе, потому что мои друзья тебя не любят, а родители не принимают. Я не планирую работать меньше, и не в моих силах заставить окружающих тебя обожать. Родители у меня одни, и я их люблю даже несмотря на то, что они тебя не принимают. Ничего из этого не изменится. Поэтому я не могу не задаваться вопросом: не повторится ли это снова? Вдруг в один прекрасный день тебе станет одиноко, и ты решишь, что я уделяю тебе недостаточно много времени, а мое окружение тебя не ценит.
Речь сейчас не идет об экспериментах с третьим — думаю, мы оба понимаем, что их больше не будет. Тебе достаточно было просто мне сказать, что тебя не устраивает и все бы прекратилось. Откуда мне знать сейчас, что ты снова не начнешь скрывать что-то, вместо того, чтобы поговорить?
Мирон переводит дыхание, трет ладонью лицо. Когда он начинает говорить снова, его голос звучит хрипло и приглушенно. Он выворачивает мне себя."
"— Мне всегда было совершенно наплевать, кто и что думает о моем выборе.
Так уж я устроен — беру от жизни то, что хочу. Неважно, кто твои родители, и сколько высших образований ты получишь, и что мой отец считает, что я бы мог найти себе пару получше. Мне нравилось в тебе все, и на это никто не мог повлиять. С тобой я испытывал жажду отдавать: подарки, тряпки, путешествия… И это, блядь, не потому что плюю на деньги. Мне хотелось отдавать все это именно тебе. Когда я люблю — я доверяю и не сомневаюсь. Только так. Это была одна из причин, почему я в тебя влюбился.
Твоя нетронутая искренность и то, как ты без оглядки и честно дарила свои чувства, не за цапки и не за статус. У меня в жизни были сотни баб, но только к тебе мне захотелось возвращаться. Сейчас то, на чем держалась моя любовь, полетело к херам. Мой единственный шанс остаться с тобой — это каждый день мучить и обвинять себя. За то, что не предусмотрел, что все может так закончиться, за то, что доверял Русу, за то, что не приехал домой вовремя, за то, что переоценил твою преданность.
Каждый день смотреть, как гангрена жрет твою руку, потому что отрезать жалко — это ни хрена не легко, Тати.
Меня трясет. От того, каким разбитым и измученным он выглядит, от отчаянного желания нас починить, от того, что время нельзя повернуть вспять, от вины, и от того, что в тот день я все это наговорила.
— Я не виню тебя…. Все, что я наговорила в тот день про друзей и твою занятость — это полная чушь.
