Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

"Эта книга была необычной. В ней было совсем немного слов, зато картинок — аж захватывало дух. Синее-синее небо, такое высокое, что казалось бездонным. Ученик Старого Бирюка не мог поверить глазам. Даже в те редкие дни, когда серая дерюжина облаков не висела, касаясь Гряды, небо казалось едва голубым, словно проглядывающие под кожей вены. А здесь — огромные белые дома, окруженные зеленью раскидистых деревьев, широкие дороги, странные разноцветные повозки, улыбающиеся лица, какие-то очень красивые строения.

Над некоторыми виднелись кресты, над некоторыми полумесяцы.

— Вот, смотрите, — она указала на одну из широких дорог. — Это наша улица. Вот мост, а это — наш дом.

Леха поглядел на нее с сомнением, прикидывая, что, должно быть, оранжевый туман сильно повредил мозги предков этой несчастной. Как только можно представить, что этот высокий, в целых пять этажей, домище может быть норой в холме, поросшем серполистом? Он собрался было оборвать поток несусветной чуши, когда взгляд его пал на мост.

Воин медленно выдохнул через сжатые губы. Ну да, количество и форма устоев те же. Значит, распадок между холмами — это улица?! А сами холмы — ушедшие под землю дома?!

— Не может быть, — прошептал он, словно прогоняя невероятную очевидность.

— Как тебя зовут? — спросила опешившего воина смелая чешуйчатая.

— Лешага, — не отрывая взгляда от картины, буркнул тот.

— А меня Зарина. — Она улыбнулась, оскаливая ряд клыков, которые смотрелись довольно устрашающе на покрытом темными чешуйками лице.

Лешага перевернул еще несколько страниц, а затем вдруг, неожиданно для самого себя, похвастался:

— У меня тоже есть картинка.

…Память вернула его на несколько лет назад. Вершина Гряды, продуваемая ветрами, мечущиеся языки костра в выдолбленной, буквально выцарапанной яме. Над огнем можно хоть немного согреть руки, заставить кровь прилить к пальцам, дальше ее уже проще разогнать по телу. Прыгай, кувыркайся до изнеможения, отрабатывай с Михой технику схватки без оружия.

Так и голод унять легче, и согреться. Но к концу третьего дня голод уже кишки в такой узел завязывает, что куда там прыгать — встать сил нет. А не встанешь — окоченеешь. Как поднимались — и сам не мог понять.

Четвертая ночь подкралась на мягких лапах, так, что и не заметили. Да они уже ничего не замечали. Понять бы, в каком мире находишься. Словно нет ни Гряды с ее длинной, узкой, будто коровий язык, вершиной, ни ветра, пронизывающего до костей. Ничего.