Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Оттуда высунулась ботаничка и закричала:

– Безобразие! Громов, опять ты?

– Это не я, Анна Петровна, это Кузнецов!

– Да ладно тебе, – сказал Владик потрясенному другу. – Трудно прикрыть, что ли? Тебя-то предки отмажут, а мне куда деваться?

И Максимка кивнул – он знал, что отец бьет Владика смертным боем за малейшую провинность. Сколько раз Владик, спрятавшись в лопухах за гаражами, плакал злыми мальчишескими слезами, зло повторяя: «Вот вырасту и врежу ему! Будет знать, как нас с матерью обижать! Так беспомощно отделаю – мало не покажется».

Его отец умер через два с половиной года от инфаркта. С похорон Владик сбежал – они с Максимкой сидели все в тех же лопухах и пили водку прямо из горлышка, Максимка впервые в жизни.

– Представляешь? Она рыдает, – говорил Владик, и руки его, державшие бутылку, дрожали. – Радоваться надо, а мать рыдает! Мало он ее бил, дуру. Ненавижу.

– Ее-то за что? – тихо спросил Максимка, но Владик не ответил…

С утра Макс позвонил Федору, потом заехал в банк и положил в свою ячейку обе драгоценные флешки – снятую с шеи Влада и Алинину.

Там же оставил его кредитки, толком не зная, зачем их сохранил. Можно было засветиться с ними где-нибудь подальше от Москвы, оставив ложный след, но стоило ли? Об этом нужно будет подумать позже.

А потом Макс отправился к Федору.

– Все нормально! – сказал он в ответ на вопросительный взгляд Феди. – Где красотка? Мне с ней поговорить надо.

Он направился было на кухню, откуда доносились какие-то звуки, но Федор перехватил его и развернул в другую сторону:

– Алина в комнате.

– А там кто?

– Там… другая девушка.

– Ну, брат, ты силён!

Федя только махнул рукой. Макс открыл дверь и попятился, не узнав Алину:

– Ни х… Ничего себе! Постриглась! Когда ж ты успела?

– Долго ли, – сказала Алина.

Она сидела с ногами на диване, завернувшись все в тот же халат – в нем оказалось тепло и очень уютно. Некоторое время они молчали, разглядывая друг друга. «В этом чудовищном бурнусе и со смешными вихрами она все равно красива. Но то, что было в ней раньше, исчезло: женская победительность, уверенность в собственной красоте – вчера это еще чувствовалось, особенно когда она улыбнулась.

А сейчас нет и в помине. Только трогательная беззащитность. А это еще опаснее», – думал Макс, который хорошо знал цену трогательной беззащитности, потому что именно так и влюбился в свою жену – в нежного «потерявшегося олененка» с глазами Одри Хепберн.

«Он сегодня совсем другой. Какой-то погасший, усталый и… злой.