Текст книги

Шрифт

Размер шрифта

Межстрочный интервал

↓

↑

Сбросить

Петр, что мы вокруг да около ходим… Денис, с которым ты беседовал, он чей человек?

— А у Юнгерова что, все с песьими головами? — немедленно вызверился Крылов.

Виталий Петрович пожал плечами:

— С песьими, не с песьими… Впрочем, на мой вопрос ты сам ответил.

Петр Андреевич даже задохнулся:

— А ты меня что на словах подлавливаешь?! А если б я вот так с Юнгеровым в лифте — ты бы что, погоны с моих плеч стал рвать?!

Ильюхин встал и вплотную подошел к собеседнику, положил ему руки на плечи, словно и впрямь собрался погоны сорвать.

Тон его, однако, был примирительным:

— Обожди, обожди, Петр… Так у нас до рук дойдет. Ты не путай. Ты — это ты, ты человек заслуженный. Родина тебя не за так полковничьим чином пожаловала. Я, может, не во всем с тобой согласен, но… В конце концов, то, что можешь себе позволить иногда ты, абсолютно непозволительно сопляку-оперу.

Виталий Петрович знал, на какую кнопку нажать. Лагерное сознание Крылова очень легко реагировало на тонкую лесть.

И это же сознание стояло на абсолютно незыблемой догме — что положено засиженному вору, не прощается фраеру, пусть даже честному и битому.

Крылов легко залетел в словесную ловушку и даже не заметил этого. И еще Петру Андреевичу была очень приятна косвенная похвала в его адрес, прозвучавшая из уст Ильюхина.

Штукина Крылов не знал, поэтому и не готов был из-за него идти на принципиальный затяжной конфликт с Виталием Петровичем, тем более что тот и сам демонстрировал уважение и понимание к некоторым… м-м… все же не совсем однозначным моментам в жизни самого Петра Андреевича.

Ильюхин, которому не очень приятно было кривить душой и играть весь этот спектакль, отвернулся к окну и дожал собеседника:

— Между прочим, Петр, Осю-покойника я еще с конца восьмидесятых знаю. Мой товарищ его сажал. А я его пару раз отмазывал, но не за деньги, а так… Веселым он был человеком и без подлянок в душе.

Я и относился к нему тепло и по-человечески. Двух других бедолаг я не знаю, а потому мне наплевать — судимы они или капиталисты. Горе — оно горе и есть. И я не понимаю, почему я должен тебе все это говорить, чтобы не выглядеть кадровым подонком. Почему ты все искажаешь своим криком? Ты — не трибун. И я — не с завода Михельсона. Если у нас не может быть спокойного разговора — что ж, давай разойдемся и не будем пить кровь друг у друга.